А Лайам смотрел на меня. И в его взгляде было обещание. Тяжёлое, мужское, нерушимое обещание. Обещание того, что этот разговор не закончен. Что он будет иметь продолжение. В коридоре, в саду, под лестницей, да где угодно. Что он вытрясет из меня правду, даже если для этого придётся прижать меня к стене. И от этого обещания, от этого голодного, собственнического взгляда, который не смягчали ни свечи, ни присутствие родителей, у меня перехватывало дыхание. Сердце пропустило удар. Потому что я хотела этого продолжения. Больше жизни.
Глава 42
Лайам ap’Шайн стоял у высокого, в пол, окна в гостиной особняка Тайл, и мир за стеклом умирал — красиво, мучительно, как умирает все живое поздней осенью. Ветер рвал с ветвей последние листья, швырял их оземь, гонял по серым дорожкам сада сухие, скрученные трупики былой зелени, и в этом хаосе было что-то до боли созвучное тому, что творилось у Лайама внутри.
Ужин закончился. Наконец-то. Долгий, выматывающий душу спектакль, где каждое слово было отравленной стрелой, завернутой в шелк светской любезности, где улыбки напоминали оскал, а смех звенел как битое стекло.
Гости, эти разряженные стервятники, постепенно расползались по огромному дому, и Лайам слышал их голоса — приглушенные, тягучие, словно патока. Монтгомери, эти старые денежные мешки, удалились в библиотеку с лордом Тайлом, обсуждать что-то скучное до зубовного скрежета — торговые пошлины, брачные контракты, политические интриги, плевать.
Леди ap’Шайн и леди Тайл, две аристократки с тридцатилетним стажем светских боев, засели в малой гостиной за чаем, обмениваясь колкостями с той убийственной грацией, которая дается только десятилетиями практики. А Эйра… Эйра выскользнула в сад.
Он видел этот момент. Видел, как она коротко, сухо бросила что-то про духоту — ложь, конечно, ложь, потому что в гостиной было холодно, как в склепе, — и вышла через стеклянные двери на террасу. Видел, как она спускалась по каменным ступеням в сад — прямая, как натянутая струна, напряженная до предела, с подбородком, вздернутым так высоко, словно она бросала вызов всему миру. Ветер тут же вцепился в ее платье, в волосы, в край шали, но она даже не поежилась — просто пошла дальше, вглубь аллеи, под голые черные ветви, и каждый инстинкт Лайама, каждый нерв, каждая клетка его тела заорали в унисон: «Иди за ней! Будь рядом! Не оставляй ее одну, ты, чертов дурак!»
Но он не пошел. Не сейчас. Потому что сначала ему нужно было поговорить с Райаном. Выяснить все раз и навсегда. Разрубить этот узел, который затягивался между ними уже три недели — с того самого момента, как они заключили тот дурацкий, пьяный, совершенно безумный спор.