— Сегодня не могу, — сказала я, отступая еще на шаг. Моя нога уперлась в ножку кровати.
— Почему?
— У меня дела.
— Какие дела?
— Мои. — Я подняла подбородок, глядя на него с вызовом. — Я не обязана отчитываться перед тобой.
Он смотрел на меня долго, пристально, изучая. Я чувствовала, как он сканирует мое лицо, пытается прочитать эмоции, понять, вру ли я. Я выдержала взгляд. Это была правда. У меня были дела. Важные. Личные. И я не собиралась их отменять ради него.
— Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе я не услышала обиды. Только какое-то новое, незнакомое спокойствие. Терпение. Сдержанность. — Тогда в другой раз.
— В другой раз, — подтвердила я, стараясь, чтобы это прозвучало не как обещание, а как отсрочка приговора.
Он протянул мне коробку.
— Это хотя бы возьми. Не пропадать же добру.
Я хотела отказаться. Я открыла рот, чтобы сказать, что мне ничего от него не нужно, что я сама могу купить себе круассаны, что это неуместно, но рука потянулась к коробке сама, предательски, помимо моей воли. Пальцы сомкнулись на теплом картоне. Коробка была теплой. Пахло ванилью, маслом и свежей выпечкой. Домашним уютом, которого у меня не было.
— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, уши. Я ненавидела себя за это.
Лайам улыбнулся. Мягко. Почти нежно. Так, как не улыбался никогда раньше — без наглости, без вызова, без той игровой опасности, которая всегда была в нем. Это была улыбка человека, который готов ждать.
— Удачного дня, Эйра.
Он развернулся и вышел в коридор. Я смотрела ему вслед, завороженная. Его шаги были спокойными, размеренными, уверенными. Он не обернулся. Не бросил прощального взгляда через плечо. Просто ушел, оставив после себя звенящую тишину и запах мяты. И что-то еще. Что-то, от чего мое сердце билось где-то в горле, а пальцы дрожали.
Глава 7
Я захлопнула дверь.
Звук получился оглушительным — дерево глухо, с тяжелым, утробным стуком ударилось о косяк, пружина замка лязгнула, как капкан, и в пустом коридоре, должно быть, эхом прокатился этот резкий, полный отчаяния щелчок. Я прислонилась к двери спиной, чувствуя, как холодные, грубо отесанные доски прожигают лопатки сквозь тонкую, почти невесомую ткань халата. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми я вцепилась в дверную ручку так, словно это была единственная опора в рушащемся мире.
За дверью было тихо. Ни шагов, ни вздохов, ни шороха одежды. Просто тишина, такая густая, такая плотная, что я физически ощущала её тяжесть, как мокрое одеяло. Он ушел? Правда ушел?