Он протянул руку. Открытую, твердую. Лайам посмотрел на нее — на эту знакомую до последней царапины ладонь, на шрам от тренировочного меча на большом пальце, на фамильный перстень Тайлов — и перевел взгляд на друга. Потом снова на руку. И пожал. Крепко. До хруста.
— Я не подведу ее, — сказал Лайам. — Клянусь честью рода ap’Шайн. Клянусь своей магией. Клянусь всем, что у меня есть.
— Знаю, — ответил Райан, и в его голосе наконец прозвучало что-то теплое, почти братское. — Именно поэтому я до сих пор тебя не убил, придурок. И именно поэтому я не остановлю тебя сейчас. Но, Лайам… — он сжал его ладонь сильнее. — Если ты причинишь ей боль, если заставишь ее плакать, если разобьешь ей сердце — наш разговор будет совсем другим. И рука у меня не дрогнет.
— Не дрогнет, — согласился Лайам. — Но и повода не будет.
Они стояли у камина — два боевых мага, два старых друга, два человека, которые только что прошли через самый тяжелый разговор в своей жизни, — и молча смотрели на огонь. Дрова потрескивали, искры взлетали в дымоход, и что-то старое, тяжелое, что висело между ними три недели, наконец рассеялось, растворилось в тепле пламени.
А где-то там, в саду, под холодным осенним небом, шла девушка, которая даже не подозревала, что только что стала центром самого важного разговора в этом доме. Шла, кутаясь в шаль, пиная носком туфельки сухие листья, злясь на весь мир, на свою мать, на дурацкое розовое платье и на наглого мага по фамилии ap’Шайн, который имел наглость смотреть на нее сегодня так, будто она была единственной женщиной в мире.
И Лайам ap’Шайн, глядя на ее далекий силуэт за стеклом, знал с абсолютной, непоколебимой ясностью: он будет ждать. День, месяц, год, вечность — столько, сколько потребуется. Будет рядом, будет защищать, будет дышать с ней одним воздухом. Но она будет его.
Даже если для этого придется перевернуть весь мир. Даже если для этого придется сразиться с ее собственными демонами — со страхом, с недоверием, с ее убеждением, что он все еще тот мальчишка, который дергал ее за косы. Он разобьет эту броню. Растопит этот лед. Пробьется сквозь все стены, которые она возвела между ними.
Потому что отступать было некуда. Потому что отступать было незачем. Потому что без нее его жизнь была просто серой бессмысленной чередой дней, лишенной солнца. И потому что такая любовь — та, что выдерживает три года молчания, пьяные споры, неловкие объяснения с лучшим другом, — такая любовь не проигрывает. Никогда.
Глава 43
Встреча гостей продолжалась, но теперь уже в гостиной, и каждый звук оттуда доносился до меня, как сквозь толщу воды — приглушенно, искаженно, лишенный смысла. Голоса — высокий, светский щебет леди Монтгомери, густой баритон моего отца, нервный смех матери, самодовольные интонации Корнелиуса — все это смешивалось с треском поленьев в камине, с тонким, почти музыкальным звоном фарфоровых чашек, с позвякиванием серебряных ложечек о блюдца. Звуки сытой, довольной, благопристойной жизни, которая душила меня медленно, но верно, как удавка на шее, — затягивалась все туже с каждой минутой этого бесконечного вечера.