Я открыла рот. Закрыла. Потом открыла снова, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. Комендантша, которая двадцать лет не пускала в общежитие даже почтальонов с заказными письмами, пропустила Лайама ap’Шайна? В восемь утра? В субботу?
— Ты что, приворожил ее? — выдохнула я, не веря в реальность происходящего.
— Я был вежлив. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у девушек подкашивались колени, а у преподавателей возникало желание перепроверить зачетки. Улыбка была мягкой, почти ленивой, но в глубине глаз плясали бесенята. — И принес ей пирожное. Свежее.
— Ты принес пирожное комендантше, чтобы пробраться в женское общежитие? — В моем голосе смешались неверие, возмущение и какое-то истеричное, нервное восхищение этой запредельной, беспросветной наглостью.
— Чтобы увидеть тебя, — поправил он, и улыбка стала мягче, серьезнее, глубже. — Пирожное было побочным эффектом. Стратегическим шагом. Отвлекающим маневром.
Я скрестила руки на груди, стараясь не обращать внимания на то, что стою перед ним в халате, с мокрыми после умывания волосами, которые уже начинали виться непослушными кольцами, и без капли косметики. Он смотрел на меня так, будто я была в бальном платье из королевского гардероба, и это сбивало с толку больше всего.
— У тебя есть ровно минута, — сказала я, выпрямляясь и принимая максимально неприступный, ледяной вид. — Говори.
— Минуты мало. — Он прислонился плечом к дверному косяку, загораживая собой выход. Жест был расслабленным, почти небрежным, но я чувствовала в нем скрытую, дремлющую силу. — Я пришел по делу. Занятия. Я готов.
— Сейчас? — Я не смогла скрыть изумления, и брови поползли вверх. — В восемь утра субботы?
— Почему бы и нет? — Он кивнул на коробку в своих руках, будто это был главный, неопровержимый аргумент. — Я даже принес завтрак. Круассаны из той маленькой пекарни на Южной площади. С шоколадом и ванилью. Ты ведь такие любишь?
Я моргнула. Растерянно, пораженно. Откуда он знает, какие круассаны я люблю? Я никогда не говорила ему об этом. Никогда не покупала их при нем. Никогда даже не упоминала. Сердце сделало странный, головокружительный кульбит, и я поспешно спрятала это ощущение за маской холодности.
— Я не собираюсь заниматься с тобой в субботу утром, — сказала я твердо, чеканя каждое слово, будто это был приговор. — Тем более в моей комнате. Это абсолютно исключено.
— А я и не предлагал в твоей комнате. — Он приподнял одну бровь, и в этом жесте было что-то такое… спокойное. Уверенное. Выверенное. — Я подумал, что в городе будет удобнее. Меньше отвлекающих факторов. Никто не будет врываться без стука, никто не будет заглядывать через плечо, никто не устроит сцену ревности.