Профессор Норд, преподаватель анатомической магии, пошел еще дальше в своем садизме. Он потребовал полный, исчерпывающий, выворачивающий душу наизнанку анализ энергетических потоков при регенерации костной ткани. С графиками. Со схемами, где каждая линия должна быть выверена по линейке и подтверждена расчетами. Со сравнительными таблицами, где я должна была сопоставить регенерацию у человека, эльфа, дварфа и какого-то редкого вида болотных ящериц, которые, как выяснилось, могут отращивать хвост за считанные часы. Я рисовала эти графики до рези в глазах, до дрожи в пальцах, перерисовывала, когда линия уходила не туда, и тихо ненавидела всех ящериц мира.

А декан Морган — великий и ужасный декан Морган, чье имя произносили шепотом даже старшекурсники, — будто сговорившись с остальными преподавателями, объявил во вторник утром, что все студенты-целители обязаны сдать дополнительный зачет по полевой медицине. Он стоял на кафедре в Большом зале, высокий, седовласый, с лицом, высеченным из гранита, и голосом, который разносился под сводами, как раскат грома, и вещал: «Практика в Мертвых Топях — это не прогулка по парку, леди и джентльмены. Это не пикник с бутербродами и пледами. Это место, где ваша магия будет проверена на прочность, а ваши нервы — на разрыв. И я не допущу, чтобы кто-то из вас отправился туда неподготовленным. Зачет состоится в пятницу. И поверьте, я буду спрашивать строго».

Зал взорвался приглушенным стоном ужаса, но под взглядом Моргана этот стон моментально угас, как свеча на ветру. Никто не осмелился возразить. Никто не осмелился даже пикнуть. Я сидела на своей скамье, сжимая в руках учебник по экстренной диагностике, и чувствовала, как внутри все холодеет. Еще один зачет. Еще одна гора материала, который нужно выучить, переварить, разложить по полочкам в голове, и без того трещащей от перегрузки.

Я сидела в библиотеке до самого закрытия. Вдыхала запах старой бумаги и свечного воска, слушала, как за окном завывает осенний ветер, и писала, писала, писала до тех пор, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Когда Тобиас вежливо, но непреклонно выпроваживал меня, потому что даже магические лампы требовали отдыха, я перебиралась в свою комнату. Там, при свете маленькой переносной лампы — она горела теплым, янтарным светом и тихо потрескивала, — я продолжала работать. Склонялась над столом, поджав под себя ноги, грызла кончик пера и шептала формулы исцеления, пока язык не начинал заплетаться.

И все это время за мной наблюдали два огромных, круглых, немигающих желтых глаза. Архимед — новый филин Миры — восседал на специальной жердочке, которую соседка соорудила из старой вешалки и куска войлока, и смотрел на меня с выражением глубочайшего, вселенского неодобрения. Это была величественная птица: пестрая, с огромными пушистыми лапами и клювом, способным, кажется, перекусить мое перо пополам. Когда я слишком громко шелестела страницами или, упаси богиня, роняла учебник на пол, Архимед издавал такой возмущенный, гортанный ух, что у меня волосы на затылке вставали дыбом. Это был не просто звук. Это была целая тирада, переведенная с совиного на человеческий. «Как ты смеешь, жалкое двуногое, нарушать мой царственный покой в час, когда все порядочные филины видят сны о сочных мышах? Прекрати этот ворох бумаг немедленно!»