Он резко замолчал, оборвав сам себя на полуслове. Резко, почти судорожно отвернулся к высокому стрельчатому окну, за которым сгущались лиловые сумерки, и я видела, как тяжело, неровно вздымается его спина, как он судорожно сжимает и разжимает кулаки, разминая побелевшие пальцы. Воздух между нами вибрировал от невысказанных слов. Мне показалось — нет, я кожей, интуицией, звериным чутьем почувствовала, — что сейчас он скажет что-то еще. Что-то оглушительно важное. Что-то, что давно уже висит в этом пропитанном магией и запахом пыли воздухе, между нашими взглядами, между нашими спорами, между его сарказмом и моей колкостью. Невысказанное признание такого накала, что могло бы прожечь дыру в реальности. Но он промолчал. Смолчал. Стиснул зубы так, что скрипнула эмаль.
— Ладно, давай начнем занятие, — сказала я нарочито бодрым, деловым тоном, отмахиваясь от этого момента, как от назойливого призрака, чтобы не сгореть заживо в этом напряжении. — У тебя через несколько дней — решающая выездная практика в Мертвых Топях. Это вопрос жизни и смерти. И у нас категорически нет времени отвлекаться на мои дурацкие семейные драмы. Сосредоточься.
Он медленно, неохотно кивнул и сел обратно за стол, но его движения были скованными, деревянными. Я видела, что его мысли остались где-то далеко — возможно, в том самом розарии, возможно, на севере, на границе с землями Монтгомери. Мы начали занятие. Он отвечал на вопросы — четко, технически безупречно, правильно до последней запятой, — но делал это на абсолютном автопилоте, как заведенный механизм. Я спрашивала про стадии заживления ожогов третьей степени с учетом фактора магического пламени, и он отвечал слово в слово по учебнику, бесцветным, лишенным эмоций голосом. Я попросила его показать на муляже экстренную технику остановки артериального кровотечения с наложением зажимов — он показывал, но его длинные, музыкальные пальцы двигались без обычной артистичной уверенности, механически, бессознательно. Его завораживающие глаза смотрели не на муляж, не на меня, а сквозь нас, сквозь толстые каменные стены библиотеки, в какую-то свою, мрачную, черную бесконечность.
Он думал. Напряженно, лихорадочно, яростно думал о чем-то, и это что-то явно не имело ни малейшего отношения к академическому целительству. Это что-то носило имя «Корнелиус Монтгомери» и пахло кровной местью.
— Лайам! — я повысила голос, резко, почти грубо прерывая его на середине демонстрации непрямого массажа сердца. — Ты вообще здесь? Ау! Вернись в библиотеку.
— Здесь, — ответил он механически, но его взгляд, направленный на меня, все еще оставался отсутствующим, стеклянным, расфокусированным. Зрачки были расширены, словно от действия наркотика.