«Золотой Фазан» встретил его ослепительным сиянием магических сфер, хрустальным перезвоном бокалов и запахом трюфелей и сигарного дыма. Швейцар, разряженный как опереточный генерал, шагнул было наперерез, открыв рот для возмущённого «Господин, ваш плащ…», но наткнулся на взгляд Лайама. Светло-серые, почти белые глаза, которые, по слухам, многие видели последним, что мелькало перед ними перед тем, как наступала тьма. И нашивки — чёрная молния на алом поле, знак элитного Боевого факультета Академии, который был пропуском в любые двери. Швейцар осёкся, отступил и растворился в тенях вестибюля, даже не пикнув. Лайам вошёл в зал.
Он увидел его сразу. Корнелиус Монтгомери восседал в отдельной нише у стрельчатого окна, в окружении двух таких же лощёных юнцов, как и он сам. Их стол ломился от блюд, которые они едва тронули, зато винные бутылки уже наполовину опустели. Корнелиус, облачённый в сиреневый сюртук с золотым шитьём — безвкусица, режущая глаз боевому магу, — что-то эмоционально рассказывал, размахивая рукой, в которой держал бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. Монокль, его гнусная визитная карточка, ярко поблёскивал в свете магических ламп, отражая огоньки словно огромный, наглый глаз какого-то насекомого. Смех за столиком был громкий, каркающий, фальшивый.
Лайам не крался. Он пошёл прямо через зал, и его тень двигалась впереди него, как предвестник бури. Он подошёл к столику и встал так, чтобы закрыть собой весь этот дешёвый свет, чтобы от его фигуры на Корнелиуса и его прихлебателей упала холодная, отрезвляющая тень. Разговор оборвался на полуслове.
— Монтгомери, — произнёс он, и его голос не прозвучал — он ударил. Как меч плашмя по наковальне. Низкий, рокочущий звук, полный обещания немедленной и неотвратимой расплаты. — Нам нужно поговорить.
Корнелиус, развалившийся в кресле, медленно, с ленивой грацией сытого хищника, задрал голову. Его мутноватый взгляд сфокусировался, и в мутной глубине мелькнуло узнавание. Затем, мгновением позже, губы его скривила знакомая брезгливая ухмылка, которой Лайама одаривали все эти Монтгомери с самого детства.
— Ap’Шайн? — он растягивал слоги, смакуя их, словно дешёвое лакомство, с показным пренебрежением поправляя монокль. — Какая неожиданная… радость. Заблудился? Или, может быть, в этой дыре перестали подавать эль за медяки? Решил вспомнить старые добрые времена? Я слышал, ваша семья не в лучшем положении. После того ужасного скандала с землями. Неужели пришёл просить в долг?
— Я пришёл говорить о другом, — Лайам опёрся руками о стол. Медленно. Весь его вес, всё его тело, поджарое и тренированное, наклонилось вперёд, в пространство Корнелиуса, вытесняя оттуда весь воздух. Столешница из красного дерева жалобно скрипнула. — О семье Тайл. И о девушке, которой ты вчера делал предложение.