— Она ранена? — спросил он, и голос его прозвучал совсем иначе. Жёстко. Отрывисто. По-деловому.
Я уже вовсю осматривала кошку. Мои руки действовали сами, на автопилоте, отработанными движениями боевого целителя. Провела ладонями по её бокам, прощупывая рёбра — целы, не сломаны. Ощупала позвоночник — позвонки на месте, без смещений. Проверила живот — мягкий, но напряжённый от страха. Ран не было, крови не было, никаких внешних повреждений. Но она дрожала — крупной, неутихающей дрожью, — и её крошечное сердце колотилось так быстро, так отчаянно, что я чувствовала этот бешеный ритм даже сквозь густую шерсть, даже сквозь собственную мантию. Она прижималась ко мне, зарываясь мокрым носом в сгиб моего локтя, и тихо, жалобно, на одной ноте скулила, как ребёнок, которого мучает ночной кошмар.
— Нет, — ответила я, продолжая осмотр и чувствуя, как внутри нарастает холодная, вязкая тревога. — Ран нет. Крови нет. Она напугана. Очень сильно напугана. До ужаса, до паники. Что-то случилось, Лайам. Что-то очень плохое.
— Котята, — сказал он вдруг, и в этом слове было столько мрачного понимания, что я резко подняла на него глаза. — Ты помнишь? На чердаке. Старое крыло. У неё же были котята. Трое.
Внутри у меня всё похолодело. Нет, не просто похолодело — превратилось в лёд. Котята. Трое крошечных, полупрозрачных, дымчатых существ, которые жались друг к другу в уютном гнезде из старых тряпок и клочков пыльной ваты. Им было не больше трёх недель. Они ещё даже глаза толком не открыли, только учились ползать и тыкаться слепыми мордочками в материнский живот. Если Багира здесь, одна, в таком состоянии — трясущаяся, обезумевшая от страха, — значит, её согнало с чердака что-то невыносимо ужасное. Что-то, что представляло смертельную угрозу для потомства. Мать-кошка никогда, слышите, никогда не бросит котят добровольно. Она будет защищать их ценой собственной жизни. И если она здесь, значит, произошла катастрофа.
— Нужно проверить чердак, — сказала я, поднимаясь так резко, что стул с грохотом отъехал назад и ударился о стеллаж. С полки посыпались какие-то свитки, но мне было плевать. Багира не слезала с моих рук — она вцепилась в меня так, будто я была её последней надеждой, её ковчегом, её единственным шансом на спасение.
— Я с тобой, — сказал Лайам.
Никаких вопросов. Никаких уточнений. Никаких «а может, позвать кого-то ещё?» или «а стоит ли нам туда идти?». Просто — «я с тобой». И от этих простых, будничных слов, от этой мгновенной, безоговорочной готовности бросить всё и идти за мной в тёмные, заброшенные коридоры старого крыла, у меня предательски потеплело в груди. Тёплая волна благодарности и чего-то гораздо более глубокого и опасного затопила сердце.