— Корнелиусу Монтгомери, — закончила я с убийственной, ледяной улыбкой. — Да. Именно так. Может, это и к лучшему.
Эффект был подобен разрыву бомбы. Они оба замерли, превратившись в статуи. Их лица побелели так, будто из них разом выкачали всю кровь. Ужас, который отразился в их глазах, был настолько первобытным, неподдельным, что мог бы служить эталоном для актеров трагедии. Я наслаждалась этой секундой чистого, концентрированного торжества, хотя оно и было горьким, как пепел.
— Что? — выдохнул Райан. Его голос сел до хрипа, а глаза полезли на лоб.
— Ты шутишь. — Лайам побледнел еще больше, что, казалось, было уже невозможно. Его серые глаза превратились в два бездонных черных колодца. — Скажи, что ты шутишь, Эйра. Пожалуйста.
— Нет. — Я смотрела им прямо в глаза, переполненная чувством мрачного, самоуничижительного превосходства. — Я абсолютно серьезна. Может, это даже хорошо, что я выйду замуж за этого напыщенного индюка. Да, он придурок. Да, он носит монокль и рассуждает о чистоте крови, как о породе собак. Да, он говорит о себе в третьем лице: «Корнелиус желает вина», «Корнелиус утомлен». Да, его представление о счастливом браке — это я с пяльцами в розарии и вечный парадный ужин. Но у него есть одно колоссальное, неоспоримое преимущество.
Я сделала паузу. Тишина стояла такая, что я слышала, как бьются их сердца — или, может быть, это билось мое, гулко, как похоронный колокол.
— Какое? — хором спросили они, поддавшись на мою игру. Голоса их слились в один, полный животного ужаса.
Я позволила себе улыбнуться. Это была самая страшная улыбка в моей жизни. Улыбка мертвеца, который уже не боится смерти.
— Он хотя бы не предаст меня, — прошептала я, и слова эти, как осколки стекла, зазвенели в воздухе. — Потому что для него я с самого начала буду просто вещью. Красивой, дорогой, статусной вещью, которую можно выгодно купить и престижно выставить в своем доме. Но вещи не предают, мальчики. Их используют, но им не лгут. Им не клянутся в любви с корыстной целью. Им не разбивают сердце, потому что вещью просто владеют. А я… я уже привыкла быть использованной. Моя мать видит во мне инструмент для возвышения. Общество — функцию для продолжения рода. Вы — фишку в игре. Корнелиус — красивую безделушку. Разница невелика. Но быть вещью с позолотой в его особняке даже как-то… честнее, чем быть дурочкой, которая верила в серые глаза.
В столовой повисла тишина. Она была такой глубокой, такой всеобъемлющей, что становилась физически ощутимой, давила на барабанные перепонки. Я слышала, как где-то вдалеке, на кухне, капает вода из крана — размеренное, безжалостное тик-так, отсчитывающее секунды до моего приговора. Райан смотрел на меня с выражением такого глубокого шока и запоздалого раскаяния, что это вызвало лишь новую волну тошноты. А Лайам… на его лице была такая мука, такое отчаянное, безумное страдание, будто я только что на его глазах выпустила себе пулю в висок.