— Мира. — Я остановилась так резко, что она чуть не налетела на меня. Я развернулась к подруге, и в неровном, дрожащем свете магического фонаря, который я держала в руке, её лицо выглядело болезненно-бледным. Под глазами залегли глубокие тени, волосы выбились из косы и растрепались, делая её похожей на испуганную девчонку, а не на студентку факультета некромантии. — Как ты вообще могла не проследить за тем, чтобы закрыть ее в клетке?
Мира отвела взгляд. Её плечи поникли, и вся она как-то сжалась, словно пыталась стать меньше.
— Ну я отвлеклась, — выдохнула она.
— Что? — Я заставила свой голос звучать спокойно, хотя внутри всё вскипело, словно вода в пробирке над открытым пламенем. Мне потребовалось физическое усилие, чтобы не повысить тон. — Как вообще можно отвлекаться, когда у тебя в комнате запрещенная нечисть?
— Да если бы ты не вернулась так рано, я бы тебе ничего и не сказала бы, — проговорила Мира тихо, и её голос был таким маленьким, что мне стало почти больно. Она подняла на меня глаза — виноватые, блестящие. — Ты же всегда такая правильная. Правила, запреты, уставы. Ты в первый же день чуть не заставила меня её выкинуть.
— Я бы и дальше надавила бы, — сказала я, не отводя взгляда. В словах не было жестокости, только горькая правда. — Потому что это опасно. Потому что если бы её поймали, тебя отчислят без права восстановления. Потому что она — порождение хаотичной магии, Мира, и её инстинкты никто не отменял. Она может кого-нибудь покусать. Или поцарапать так, что рана начнет гноиться. Или…
— Я знаю! — перебила она, и в её голосе, наконец, прорвалось что-то живое, отчаянное. В глазах блеснули слезы, одна скатилась по щеке, оставляя влажный след. — Я знаю всё это, Эйра! Я не дура, я с первого курса помню, что говорят о нечисти. Но я не смогла! Я не смогла её развеять, понимаешь? Ты же видела её тогда и сейчас. Она была крошечной, мокрой и дрожала. А теперь она… она спит у меня на коленях, когда я читаю. Она мурлычет — настоящим, живым мурлыканьем! — когда я глажу её за ухом. Она смотрит на меня. Как я могла?
Я смотрела на неё, и гнев постепенно отступал, уступая место тяжелому, выматывающему пониманию. Я знала эту историю. Мира всегда была той, кто приносил домой бездомных котят, даже когда мать запрещала. Она не умела проходить мимо чужой боли, и это было одновременно её силой и её проклятием.
— Ага, — сказала я, и в голосе моем прозвучала горечь, которую я не могла скрыть. — Очень милая. Особенно когда она уже несколько раз меня поцарапала. У меня на руке до сих пор шрам, если ты помнишь.