Светлана подняла на неё глаза. В них больше не было того безумного, испепеляющего огня. В них стояли слёзы — первые за много лет.
— Я боюсь, — прошептала она. — Я так боюсь снова стать уязвимой. Снова почувствовать боль.
— Боль будет, — честно сказала Вера. — Всегда будет. Но будет и другое. Радость. Нежность. Любовь. Если ты позволишь себе чувствовать не только ярость, ты сможешь почувствовать и их.
Светлана молчала долго. Очень долго. Вера чувствовала, как дрожат её руки, как по ним пробегают судороги — будто внутри неё боролись две силы. Ярость, которая не хотела отпускать свою жертву. И что-то другое — слабое, едва живое, но настоящее. Желание освободиться.
А потом Светлана закричала.
Это был не тот крик, полный ненависти, который Вера слышала в начале. Это был крик боли. Чистой, незамутнённой, выходящей наружу после тысяч лет заточения. Светлана кричала, запрокинув голову, и слёзы текли по её щекам, смывая грязь, смывая кровь, смывая ярость.
— Я НЕНАВИЖУ ИХ! — кричала она. — Я НЕНАВИЖУ ТО, ЧТО ОНИ СО МНОЙ СДЕЛАЛИ! Я НЕНАВИЖУ ЭТУ КЛЕТКУ! Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ ЗА ТО, ЧТО ПОЗВОЛИЛА ИМ СЛОМАТЬ МЕНЯ!
Она кричала и кричала, и с каждым криком из неё выходило что-то чёрное, густое, ядовитое. Стены камеры дрожали. С потолка сыпалась земля. Воздух вибрировал от напряжения.
А потом крик оборвался.
Светлана замолчала, тяжело дыша, и посмотрела на Веру. Глаза её были красными от слёз, опухшими, но в них больше не было безумия. В них была боль. И — впервые — покой.
— Спасибо, — выдохнула она. — Ты... ты помогла мне. Ты не ответила на мою ярость яростью. Ты не стала меня ломать. Ты просто... была рядом.
— Ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом, — сказала Вера. — Не чтобы использовать тебя. Не чтобы ломать. Просто чтобы быть.
Светлана улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была улыбка. Первая за тысячи лет.
— Я хочу выйти отсюда, — сказала она. — Я хочу увидеть свет. Я хочу... я хочу снова почувствовать, что значит жить.
— Ты выйдешь, — пообещала Вера. — Я вернусь за тобой. За всеми вами.
— Я буду ждать.
Видение начало таять. Стены камеры растворялись, превращаясь в серую мглу. Светлана, всё ещё стоящая на коленях, подняла руку и помахала Вере — слабо, неуверенно, но с надеждой.
— Когда ты встретишь тех, кто причинил мне боль... — сказала она напоследок, и в голосе её мелькнула тень прежней ярости, — ...скажи им, что я их не простила. Но я больше не держусь за ненависть. Я отпускаю её. Я отпускаю их. Я выбираю свободу.
— Я скажу, — пообещала Вера. — Если встречу.
Серая мгла сомкнулась вокруг неё, унося прочь от Светланы. Но в груди у Веры теперь горело что-то новое. Не страх. Не боль. Понимание.