— Любовь и смерть — всего лишь партнёры в бессмертном танце, друг мой.

— Однако Танатос — более верный спутник, чем Афродита.

— Вы путаете богов и религию, дорогой мой.

— Неважно, раз мы уже установили, что я поклоняюсь лишь своему зеркалу.

Выйдя из своего оцепенения, Лукреция вмешивается:

— Почему же всегда связывать драму с романтикой? Неужели любовь обязательно должна вкусить поцелуй смерти, чтобы запомниться?

Автор пожимает своими пернатыми плечами.

— Спросите Шекспира, дорогая. Кстати, это напоминает мне одну из ваших знаменитых тирад, Альфред. Как там было?

Я глубоко вдыхаю и отчётливым голосом декламирую слова, которые становятся зловещим эхом моих мучительных чувств.

— Я не умру; но буду жить с пользой и мужественным сердцем бороться со злом. Зачем любви, как в вакхических песнях, приправлять свой сладкий пир пеплом Смерти?

Воспламенённый взгляд Дориана томно ласкает мои губы, впиваясь в мою кожу своей прозой, в то время как его чувственный рот позволяет своему мелодичному тембру присоединиться ко мне в поэзии:

— Ответь мне, Мод, услада моя, Мод, которую этот долгий любовный поцелуй сделал моей, душа моей жизни, не ответишь ли ты мне вот так: «Тёмный путь Смерти, обвивший драгоценные узы Любви, делает ли Любовь ещё дороже?»

Моя душа касается его души кончиками пальцев, жадных до прикосновения к нему. Он улыбается, сознавая, что гипнотизировал меня нашей связью, и смущаясь от того, что тоже стал её жертвой. Не в силах отвести от него взгляд, я слышу, как где-то далеко вздыхает Оскар Уайльд в мире, который не принадлежит нам.

Необычайным усилием Дориан с трудом вырывается из нашего экстаза, отвечая ему охрипшим голосом, теперь лишённым всякой аффектации.

Как? — вопит это чувство предательства. Как он может ещё дышать, когда мой мир, лишённый кислорода, требует дыхания его поцелуев?

— Однажды и меня будут так цитировать, — бормочет затем Уайльд. — А пока я вас покидаю, мои дорогие друзья. Дориан, я пришлю вам свою рукопись. Я ухожу, нет, не удерживайте меня! Слишком много трагедий убивает праздник, а я умираю от желания веселиться. Я иду топить свою бальную книжку в бокале спиртного.

Я делаю глоток шампанского, пузырьки помогают мне вернуть мой отравленный горечью воздух.

— Смотрите, как бы не повстречать там своё отражение, сэр.

— Если это должно случиться, дорогая Эмилия, умоляю, не срывайте меня.

Я разражаюсь искренним смехом. В конце концов, я думаю, мы могли бы стать друзьями, он и я. Разумеется, оставив за скобками всякое желание к одному и тому же мужчине.

— Не могу вам этого обещать, — смеюсь я. — Мне приходит в голову, что ваш странный экземпляр расцвёл бы в моей оранжерее.