— Не бойся, Эмилия, — провозглашает мой опекун голосом, вибрирующим от запретного. — Я охотно поделюсь своей с тобой.

Свято устремив свой взгляд в его, я поднимаю свой бокал в его сторону:

— За наши клетки, навсегда открытые, милорд.

Писатель справа от меня повторяет мой жест.

— За мою, навсегда закрытую для моего гения.

Тобиас поднимает свой за меня, обнадёживающая улыбка сияет на его изумрудах.

— За нашу, навсегда открытую для нашей свободы.

Я кидаю восхищённый взгляд на презрительный тик Дориана, когда Теннисон произносит влюблённый тост за свою жену.

— За нашу, навеки становящуюся всегда.

Лукреция выходит из своего молчания, чтобы присоединиться к нам в этом гимне надежде.

— За мою, навсегда обитаемую птицей любви.

Я едва сдерживаю насмешливый смех, спасённая сарказмом Уайльда.

— Вы лишили бы его возможности улететь, дорогая?

— Да, — гордо отвечает она. — Я бы сделала это, если бы могло удержать его рядом со мной.

— Тогда мне жаль эту бедную птицу. Вы ощипали бы её своей привязанностью прежде, чем она успела бы проворковать начало своей.

Щёки моей подруги розовеют от унижения.

— Неважно, раз он мог бы петь её всю нашу жизнь.

— Ах, вечная любовь! — восклицает писатель. — Женский заговор, сотканный в тени её капризов. Никакой пыл, сколь бы чист он ни был, не сможет не запятнаться их светом. Однако знайте: любить себя — это начало романа, который длится всю жизнь.

— Итак, вы предпочли бы тьму Нарцисса ясности женщины? — возмущается Теннисон.

Сатира Оскара Уайльда скользит по платью Лукреции.

— В самом деле, его отражение переливается куда ярче любого муарового шёлка.

Хотя я и ненавижу видеть, как она ещё крепче цепляется за руку Дориана, наша дружба обязывает меня защитить её.

— Это зависит от того, над каким источником наклоняться, мистер Уайльд. Ваш, вероятно, пересох от вашей дерзости. Вы увидели бы там лишь бездны своего непомерного эго.

— Неважно, ведь я закончу свою жизнь хорошеньким цветком, — напевает он.

— А ваши лепестки увянут так же быстро, как и ваше обаяние, — вмешивается властная харизма Дориана.

Уайльд поворачивается к моему кавалеру, посмеиваясь:

— Берегитесь, Тобиас! Змей и бабочка охотятся действительно сообща.

Американец пожимает широкими плечами.

— Батальон можно разделить, сэр.

— Наш непоколебим, мистер Майерс, — рычит мой опекун.

— Ах, солдат? — ликует автор.

— Именно так, сэр, бывший, если быть точным.

Драматург фыркает.

— В таком случае, мне не терпится увидеть битву, бушующую в поместье Соулридж. Только вы кажетесь мне слишком новеньким для бывшего. Сколько же вам лет?