Его похотливое выражение оглядывает мою грудь, погружаясь в грех моего декольте.

— По крайней мере, min sommerfugl, мы сгорим там лишь втроём.

— Втроём, милорд?

— Наше взаимное желание вполне заслуживает собственного места в нашем Аду, Эмилия.

— Итак, я говорил, Дориан, какую честь вы получите, ознакомившись первым с моей новой рукописью. Она должна выйти только в следующем году, однако я подумал, что вы будете рады прочесть её до того, как её, несомненно, запретят.

Я моргаю, когда драгоценный голос Оскара Уайльда прерывает наш сбивающий с толку разговор. Глаза моего опекуна одаривают меня последним чувственным огнём, прежде чем обратиться к писателю.

— И какое же у неё название?

— Портрет Дориана Грея.

Я покашливаю коварным смешком. Автор поворачивает ко мне свою экстравагантную добродушность.

— Вам тоже стоит прочесть её, мадемуазель. Как женщина со вкусом, вы, я уверен, сумеете оценить её.

— О, я не сомневаюсь, мистер Уайльд, — усмехаюсь я. — Ваша проза столь… реалистична. Вдохновлены моим кузеном, полагаю?

Мой вышеупомянутый родственник насмешливо вскидывает бровь в мою сторону. Мы обмениваемся непристойной улыбкой, когда я убираю свою руку из руки Тобиаса. Американец меня не удерживает, но я чувствую, как его печаль проступает на моей коже, вялой от прикосновений другого.

— Отчасти. По крайней мере, в той части, что касается высокомерия персонажа.

— Вы могли бы взять пример с себя, — отвечает граф тоном, опасным в своей спокойной размеренности.

— Я устал быть собственной музой, — вздыхает Уайльд. — Тем более когда моя муза молода и нежна. Не знаете ли вы некоего Джона Грея, Дориан? Я встретил его месяц назад на балу на открытом воздухе.

— Дурной репутации, боюсь.

Рот мистера Уайльда обиженно кривится.

— Правду глотают, но не жуют, милорд. В отличие от этой маски, за которой вы прячете свою жестокость.

— О, полно, Оскар, — мурлычет Дориан. — Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понимать: никакой бумажный волк не сдержит моих клыков.

— В самом деле, это было бы равносильно тому, чтобы посадить вас в клетку.

Павлин поворачивается ко мне, понимающая улыбка играет на его карминных губах.

— Мне жаль бабочку, которая откроет свою дверь. Пусть её душа улетит далеко от вашей свирепости.

Моя слюна превращается в яд.

— Кто вам сказал, что она не хочет охотиться на лицемерие бок о бок с вами, мистер Уайльд?

Он смеётся.

— Берегитесь, мадемуазель Эмилия. Проявлять искренность — вещь опасная, но проявлять слишком много — совершенно смертельно.

— Вот вы и живы-здоровы.

— А вы уже одной ногой в могиле, мадемуазель.