Тогда поторопись, Эмилия!

Неохотно переведя взгляд на громилу с беззубой улыбкой, я бросаюсь на него, мой клинок готов поразить уродство его лица. С насмешливой улыбкой он ногой толкает маленький чайный столик в мою сторону, пытаясь заставить меня споткнуться. Сделав шаг назад, я взметаю левую ногу в воздух, за ней правую. Прыжок бабочки заставляет меня взлететь по воздуху, минуя препятствие. Плавным прыжком я мягко приземляюсь рядом с ним, его изумление навсегда застывает на его чертах, когда я вонзаю танто в его левый бок.

Упиваясь его страданием, я шепчу на ухо, грязное ухо:

— Кто же теперь сучка, а?

Когда он выплёвывает поток крови, я вырываю лезвие из его осквернённого тела и бросаюсь на двух последних нападающих. Сумев освободиться от одного из них, Сара ползком добирается до Йоханны, оставляя мне свободу действий, чтобы обрушить всю свою убийственную ярость. Я наступаю, алая пена их братьев орошает мои губы, когда самый крепкий из них достаёт из пиджака кольт, взводит курок и целится мне в голову. Едва успеваю нырнуть за кресло, как пуля вонзается в призрак моего силуэта. Второй выстрел гремит слева, и у меня нет времени понять, куда он попал.

Теперь прижатая к стене, спиной к пурпурному бархату, я нервно пересчитываю оставшиеся пули, в то время как дыры опасно приближаются к моей голове. Два выстрела, значит, у него осталось четыре. Мой танто напротив лица шепчет вместе со мной отсчёт перед нашим финальным весельем.

Раз — древесина сиденья.

Два — три сантиметра от моего левого бедра.

Три — один сантиметр от моего правого плеча.

Четыре — два сантиметра над моей головой.

Я улыбаюсь, слыша, как он проклинает своё пустое оружие, и выпрыгиваю из укрытия. Мой танто тотчас отсекает его мужское достоинство, ампутирует руку в фонтане крови, а затем выпотрашивает его. Вываливающиеся кишки распространяют свой сладкий, восхитительный аромат по полу, пропитанному моим разрушительным пылом. Умирающий издаёт хрип, пытается вправить внутренности обратно в живот, но обильное кровотечение преждевременно прекращает его жалкую попытку. Истерический смех внезапно вибрирует в моём горле, когда я наклоняюсь над своей жертвой.

Кожаный фартук, господа журналисты? Мой — из тончайшего китайского шёлка, и ему не нужны ваши похвалы, чтобы разбрасывать внутренности на своём багряном пути.

Оцепеневший, выживший приседает в тщетной попытке завладеть кольтом. Мой садизм заставляет меня наклонить голову, жаждущую помучить его надеждой. Мои губы кривятся в хищной улыбке, я терпеливо жду, когда его пальцы наконец схватят рукоять, прежде чем обезглавить его глухим ударом.