— Этот ковёр стоит дороже вашей жалкой carcass [туши], но, ей-богу, я возьму ваши два золотых зуба в качестве возмещения.

— Иди возьми их, грязный выродок!

Я поднимаю указательный палец, проповедуя свою дьявольскую проповедь:

— Тсс, тсс, ну полно, господа, моя кровь столь же чиста, как и мой род. Однако не бойтесь, ваша тоже станет чистой, когда будет размазана по благодати моего лица, я вам это обещаю. Ваше жалкое существование ещё никогда не было так близко к благородству, не правда ли, это чудесно?

Он колеблется, делает шаг назад, его уверенность ослаблена моей статью, прежде чем один из его сообщников выступает вперёд:

— У нас для этого есть тело твоей шлюхи. Наши люди, должно быть, уже нащупывают её близость. Её сучья кровь будет осквернена максимально, мы это обещаем.

При этом оскорблении ярость распространяет свою болезнь в моём организме. Убийственная лихорадка сжигает моё здравомыслие. Зверь воет на алую луну о своей свободе. Его когти рвут проржавевшие прутья моего рассудка. Его клыки требуют того, что ему запрещено вкушать.

Эмилия.

Её плоть — моя, и я не позволю никому вкусить её раньше меня. Невыносимая боль раздирает мой череп, ратифицируя мой безумный договор.

— Она твоя, min dreng[мой мальчик].

— Да, она моя. Моя. Моя. Моя. Моя.

— Тогда иди и завладей ею! Убей их, перережь их за то, что они посмели коснуться её. Разбросай их внутренности к её ногам. Вырви им глаза за то, что они смотрели на неё. Преподнеси ей драгоценность, от которой она не сможет отказаться.

Я поднимаю лезвие, касаясь цифр, выгравированных на его стали, когда неведомая эмоция сокрушает мрачную мудрость моего дяди. Невыносимая боль угрожает разодрать мою грудь. Я задыхаюсь, я задыхаюсь, в то время как топор судьбы разрывает зверя на части, убитого тёмным предзнаменованием. Её имя становится литанией страдания. Моим проклятием, моей пыткой.

Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия. Эмилия.

Неужели Харон уже переправил тебя через свою проклятую реку? Нет, нет, нет. Я бы почувствовал, я бы знал. Ты живёшь, раз я ещё дышу. Неважно, если он увёз тебя далеко от меня, я заплачу за твоё возвращение своей жизнью.

И их жизнями.

Мигрень пульсирует моей яростью, вскрывает мои ледяные вены ненависти. Мне больно. Больно до смерти. Больно заставить их умереть.

— Вот так. Убей их, min dreng. Убей их! Убей их! Убей их! Убей их! Убей их! Убей их!

С рычанием, способным потрясти гору Чистилища, я бросаюсь на них, высвобождая ад. Моё лезвие режет, калечит, упивается эфиром и криками. Кишками и глотками. Моя тень обрушивается на их блеск, не оставляя после себя ничего, кроме агонии и хаоса. Их хрипы становятся моим концертом, их отчаяние — моим опиумом. Обычно зверь наслаждался бы этими внутренностями неторопливо, даже потребовал бы от Труди подать эти потроха на ужин. Но встревоженный человек предпочитает быстро препарировать их, чтобы броситься к своему самому изысканному блюду. Блюду с золотыми волосами и голубыми глазами.