Охваченные ужасом, двое моих оставшихся в живых свиней прячутся за моим столом, их оружие дрожит перед их мертвенно-бледными лицами, прижатыми к стене Смертью-с-косой. Я разражаюсь злобным смехом и присоединяюсь к ним изящным прыжком. Старший пытается ударить меня по сонной артерии. Я поворачиваюсь вправо, вывихиваю ему локоть, а затем перерезаю горло. Кровавый дождь оседает на моём рту. Мой раздвоенный язык пробует этот нектар под ужасающимся взглядом мальчика, последнего выжившего в моей бойне.

— Чисто и вкусно, — шепчу я ему в ответ. — Как я и обещал.

Он издаёт жалкий крик и бросается к выходу. Я рычу от своей праздности и его молодости, собираясь нагнать его, когда он внезапно падает на пол, нож, застрявший между его потухшими глазами.

Хитрая улыбка Луция, который вытаскивает своё оружие, а затем почтительно кланяется.

— Я знаю, что вы меня очень цените, босс, но я не ожидал такого приёма с вашей стороны. Я тронут.

— Надо же было отпраздновать твоё возвращение как следует, Луций.

Внезапно в коридоре раздаётся крик. И его тревога становится моей.

— Эмилия...

— Я иду с ва...

Я не жду, пока он закончит фразу, чтобы броситься в вестибюль. Каждый шаг, ведущий меня к ней, каждый вздох, умирающий за неё, — знак моего искупления. Или её проклятия.

Нет, с ней всё в порядке. Она ещё жива. Она...

Добравшись до порога малой гостиной, я вижу силуэт могильщика, готовящегося вырвать её у меня. Он поднимает оружие. Она закрывает глаза. Я бегу за её жизнь. Мои лёгкие горят, моё сердце умирает, моя жизнь гаснет за её закрытыми веками. Я — труп, я — пепел, я — ничто. И моё всё уже готово покинуть меня. Её отражение, неутолённое моими ласками, плачет на лезвии, которое касается шеи моей единственной.

После вечности мук я наконец добираюсь до её обидчика. Моя левая рука запрокидывает его голову назад, в то время как правая яростно вонзается в его сонную артерию.

Один раз, три, восемь, тысячу.

Моя ярость продолжает вонзаться снова и снова, пока моё спокойствие не погружается в безмятежность кровавого моря. Его горло утопает в крови, я вынимаю свой скальпель и отбрасываю его тушу на пол.

Её останки теперь лежат рядом с ним, моя бабочка поднимает ко мне свои радужки, пропитанные нашим обоюдным облегчением. Она выпрямляется, шатаясь, чтобы укрыться в моих объятиях. И я снова дышу.

— Дориан, — стонет она в мою шею. — Я думала... я подумала. Неважно, вы здесь. Спасибо, Господи, вы здесь.

Моя потребность обнять её, почувствовать её живой рядом, притупляется о мою разрушительную ярость. Почувствовав, как моё тело напрягается от сопротивления, она поднимает ко мне взгляд, затуманенный моим отвержением.