Нежная улыбка рождается под подушечкой моего большого пальца.

— Но вы были здесь, Дориан. Вы всегда находите меня.

— Однако я потерял тебя на мгновение.

Я касаюсь её щеки, запятнанной моей жестокостью.

— Я хочу прикасаться к тебе, Эмилия, но не так. И я ненавижу себя за то, что поранил твою кожу, когда должен был благоговеть перед ней.

Её рука ложится на мою, в то время как она клюёт мою ладонь своими губами. Моя вина рушится в моей ненасытной жажде по ней.

Больше. Я хочу большего.

Сожри меня, моя бабочка. Разрушь мою плоть своими поцелуями. Опустоши моё тело своим. Пусть от меня останутся лишь руины нашего желания. Пусть останется лишь призрак того, кем мы могли бы стать.

— А я ненавижу вас за то, что вы заставляете меня дорожить вашими ласками, — выдыхает она, лихорадочная.

Неохотно приходя в себя, я целую её в лоб и отстраняюсь от её сбивающей с толку искренности. Эта женщина разрушает меня так же сильно, как и воскрешает, и всё же я стремлюсь лишь гнить у её ног.

— Никогда больше не делай этого, Эмилия, — рычу я. — Никогда больше не поворачивайся спиной к своему врагу, иначе я заставлю тебя саму выкопать могилу для каждой из твоих подруг. Ясно?

Она проглатывает своё разочарование и кивает.

— Да, милорд.

Я перевожу внимание на её панталоны, чья пропитанная кровью ткань, облепившая её восхитительные изгибы, дарит мне властное желание оскорбить её хрупкость моим лезвием.

— Godt. Иди переоденься. Не забывай, что вечером мы выходим в свет. И хотя я нахожу удовольствие в созерцании твоих форм, сегодня вечером мне бы хотелось избежать необходимости пронзать чьи-либо глаза, кроме моих.

Она заливается румянцем и заикается:

— Я... Я предпочту присмотреть за ней, пока Энтони не придёт её сменить.

— Хорошо, — отвечаю я сухо, направляясь к выходу. — В конце концов, вольна превратить свой день рождения в поминальную ночь.

Тишина за спиной и наш момент интимности побуждают мою жестокость к необычайной откровенности:

— Я горжусь тобой, min sommerfugl. Ты показала себя достойной своего звания хозяйки этого дома.

Я поворачиваюсь к ней, мгновенно пленённый её чудесной улыбкой. Той, которую я никогда не думал, что буду иметь привилегию получить снова когда-либо.

Достоин ли я её ещё?

— И я горжусь тем, что мне выпало разделить остаток моих дней рядом с тобой, Эмилия.



Останки выжившего, который умер от яда, лежат на спине. Алая пена окаймляет его губы, навеки сомкнутые на его роковой тайне.

— Простите, босс, — извиняется пристыженный Луций. — Я едва начал сдирать с него ухо, как он начал харкать кровью.