Так я и останусь навеки благодарной своему спасителю, навеки неблагодарной своему палачу.

Удручённая своей двойственностью, мой взгляд скользит по танцу кобры. Я сжимаю зубы до хруста, глядя на ласковое выражение лица Дориана, обращённое ко мне.

Он лжец! — хочется мне крикнуть моему нарисованному двойнику.Держись от него подальше, или он разобьёт тебя!

Разбитая… это ли я? Я вглядываюсь в зеркале в своё расколотое отражение. Я почти вижу, как трещины расползаются по моему бледному фарфору.

Да, я разбита.

Однако всё, что разбивается, можно починить. Я склею себя заново, осколок за осколком. И если для этого потребуется его кровь или мои слёзы, чтобы замазать трещины, то пусть будет так.

Разумеется, я не убью этого человека, но я могу ранить его. Обломать края этой коварной улыбки, пока её осколки не смешаются с моими.

Я люблю тебя, Дориан.

Я люблю тебя настолько, что готова разрушить тебя.

— Сара?

— Да, мадемуазель?

Я указываю подбородком на картину.

— Убери эту мерзость с моей стены, пожалуйста. Я больше никогда не хочу её видеть.

Она вздыхает с облегчением, скручивает мои пряди и закалывает их в пучок.

— С большим удовольствием, мадемуазель. Что прикажете с ней сделать?

Я беззаботно пожимаю плечами.

— Сожги. Зарой. Делай что хочешь, главное, чтобы она исчезла.

— Хорошо, мадемуазель.

— И… Сара?

— Да, мадемуазель?

Моё расколотое эхо улыбается в зеркале.

— Подведи мне глаза и губы, пожалуйста. Пора кукле стать женщиной.

Одетая в платье из переливающегося кроваво-красного шёлка с вырезом-сердечком, я спускаюсь по лестнице, посмеиваясь над своим новым обликом.

В тон наряду моя алая помада вызывающе контрастирует с бледностью моего лица, как и синева моих глаз, подведённых сурьмой.

Дойдя до столовой, я угрожающе смотрю на её дверь, словно уже вижу Дьявола, сидящего по ту сторону. Справа от меня обеспокоенные глаза Энтони останавливаются на мне, полные участия.

Вчера вечером Йоханна пришла ко мне в комнату, готовая разделить мою печаль. Несмотря на её дружелюбие, я не нашла в себе мужества поговорить с ней, слишком стыдясь того, что позволила собой манипулировать мужчине. Но судя по убитым выражениям лиц на моём пути, я подозреваю, что слуги уже знают о нашей ссоре.

«Война» было бы более точным словом; семантика, Эмилия.

Дворецкий кашляет, почтительно кланяясь, и открывает дверь. В то же мгновение ветер тревоги проносится в моей груди. Дрожь ужаса пробегает по моему позвоночнику, доходя до мозга и вонзаясь в него своими беспощадными булавками. Корсет моего платья сжимает моё дыхание, пищевод обжигает.