— Вы художник, Тобиас?

— Я ценю искусство, и фотография — его часть. В Америке мы любим современность во всех её проявлениях. Она столь же глубинна, как и наша жажда свободы. Кстати, я сейчас перестраиваю часть своего дома. Гражданская война нанесла там некоторые разрушения, которые мой отец не счёл нужным ремонтировать до своей смерти. Это позволит мне привнести свой личный штрих и адаптировать его к невероятным достижениям нашей эпохи.

Страстный блеск в его глазах, когда он говорит о своей стране, воодушевляет меня.

— Где вы живёте?

— В Алабаме. Вы когда-нибудь там были, Эмилия?

— Я не разрешала вам использовать моё имя.

— Я имею ваше позволение?

Я разражаюсь смехом.

— Вы довольно прямолинейны, признаю.

— Мы, американцы, считаем, что жизнь слишком коротка, чтобы обременять себя условностями.

— Правда, они иногда бывают… мучительны.

Мой задумчивый взгляд теряется на столике, за которым мы с Дорианом пьём чай.

— Хорошо, — продолжаю я более уверенным голосом. — Вы его получили. И нет, я никогда там не была. Хотя и мечтаю…

— Почему бы вам не сделать это?

— Я женщина.

— В самом деле, я заметил. Знайте, что я никогда не стал бы так фамильярничать с мужчиной.

Его намёк действует на мою проклятую горечь. Как бы мне хотелось услышать это от Дориана…

— Женщины не могут путешествовать в одиночку, — выдыхаю я, уязвлённая. — Ни обрести эту… свободу, которой вы наслаждаетесь в Америке.

— Однако вы жаждете её, я это вижу.

— Возможно, в самом деле…

Его чувствительность, к удивлению, осознаёт моё смятение, он достаёт из кармана маленькую стопку фотографий и поднимает их перед собой.

— Могу я показать вам фотографии моей страны? Если только ваша свобода не слишком ограничена для этого.

Его предупредительность дарует ему одну из моих самых искренних улыбок.

— Нет, не ограничена.

— В таком случае…

Торопливым движением он садится рядом со мной, не утруждая себя соблюдением дистанции, внушённой приличиями. Когда его плечо касается моего, я собираюсь отодвинуться влево, но его доброжелательная весёлость внезапно заставляет меня передумать.

— Вот, полюбуйтесь на жилище Майерсов, производителей сахарного тростника и красивых парней на протяжении поколений.

Я беру одну из фотографий из его рук.

— Хм, позвольте мне судить об этом, Тобиас.

— О, но я вас умоляю, Эмилия.



Несколько мгновений спустя я открываю для себя завораживающего Тобиаса, чей взгляд на жизнь перекликается с моим. Наши ценности совпадают во многом, включая общее желание бурной жизни, лишённой границ и норм.

Я остаюсь покорённой его пылким красноречием и жестами, увлекаемыми страстью его слов, не терпящей никакого коварства. Разумеется, он хочет мне понравиться, но делает это со спонтанностью и юмором. Невинность ребёнка, заключённая во взрослом теле.