— Если бы это было так, вы бы не прикасались ко мне подобным образом.

Удивление проступает на его прекрасном лице.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что наши отношения столь же иллюзорны, как и мои сны, милорд. Они существуют лишь на один удар вашего сердца. Тот, который я ещё соизволю вам дарить.

Он разражается дьявольским смехом. Этим звуком, чью каждую порочную ноту я научилась смаковать.

— Твоя щедрость тебя погубит.

— Уже погубила, — пожимаю я обожжённым его прикосновениями плечом. — И вы это знаете.

— Это зависит от того… — мурлычет он, его радужки пропитаны похотью. — …не начинается ли твоя благотворительность с моей постели?

Я наклоняюсь, его рот в одном дыхании от моего, и шепчу ему свой приговор:

— Она заканчивается на вашем гробу, Дориан.

— Твоя снисходительность не перестаёт меня разочаровывать, Эмилия, — усмехается он. — Или мне сказать «нас»?

— Я же сказала вам, милорд. Я никогда не лягу с вами в постель.

— Какое ужасное слово, произнесённое такими красивыми лживыми губами.

Его нахальный палец задерживается на них, извлекая прах моего вожделения. Как бы глубоко оно ни покоилось, это существо всегда умудрится откопать его своими искусными когтями.

Я невольно издаю чувственный стон, когда его палец слегка приоткрывает их, чтобы вдохнуть свой сладострастный яд.

— Моя правда против твоей лжи.

— Я не желаю слушать ни то, ни другое, милорд, — вонзаю я свой взгляд в его океан вожделения.

Он напрягается и отодвигается на скамье, не пытаясь скрыть разочарования. Свирепая гримаса опустошает его нежные черты.

— В таком случае, зачем же моя бабочка каждую ночь отчаянно летит ко мне? — усмехается он.

— Потому что ей больше не к кому обратиться, — признаюсь я на выдохе. — Разве не этого вы желали, милорд? Навеки сковать наши души друг с другом?

С присущей ему внезапной переменой его лицо становится сдержанно-мягким, обнажая жестокую очевидность.

— Мне не пришлось этого делать, судьба позаботилась об этом за меня.

Он молчит мгновение, прежде чем спросить насмешливым голосом:

— Неужели ты так хочешь вернуть себе свободу?

Я опускаю глаза и смотрю на свои запястья. На них нет следов оков, но я чувствую, как они сжимают моё сердце.

Самая грозная привязанность всегда наименее заметна для глаз.

— В этом-то вся и проблема, милорд, — наконец признаюсь я. — У меня нет ощущения, что я когда-либо её теряла.

Его рот обнажает довольные клыки.

— Значит, нас двое.

Потерянные в этих недомолвках, мы погружаемся в удушающее молчание. Молчание, от удушья в котором, похоже, только он может меня спасти. Полная решимости жить самостоятельно, я заставляю себя отказаться от его кислорода, задавая вопрос, который запинается из-за моего прерванного дыхания.