— Ну, всё равно весна, — философски заметил я, выкручивая руль, чтобы объехать особенно глубокую лужу. — Грязь, слякоть, ветер. Потерпим.

Я отметил для себя, что лужи даже по утрам перестали покрываться льдом, значит, земля уже прогрелась до плюсовых температур, а воздух уже и даже ночью не особенно холодный.

— А какой смысл терпеть и ждать? — Василиса посмотрела на меня с укором. — Болезни надо лечить, а не ждать, пока само пройдёт.

— Милош, — я покосился в зеркало заднего вида. В свете приборной панели его лицо казалось отстранённым и задумчивым, словно он мысленно унёсся вновь в тот сад, где продолжает беседу с дедом. — А как у вас, у сербов, вообще принято приходить к дзену и гармонии? К спокойствию? Буддистские практики? Сеансы у психоаналитика? Фрейд, Юнг, «поговорите с мамой»? Йога?

— Только если коврик расстелить возле печи, в которой готовится мясо на сковороде сач, — ответил Милош.

— Ирония — это хорошо. Ну а всё-таки? — не унимался я. — Это важно.

Милош ответил не сразу. Он говорил, не оборачиваясь, а его взгляд замер, устремлённый сквозь тёмное автомобильное стекло.

— Сербы… — наконец медленно произнёс он. — Сербы собираются вместе. Кушают чалагач, славский калач. Да с купус-салатом. Сидят на длинных лавках под навесом, чтобы быть ближе к лесу или полю, ближе к самой природе. Никто не торопится, просто разговаривают. Под вечер открывают бермет или тягучий «Вранац». А потом начинают петь. Сначала попоют песни, потом расскажут шутку какую-то или анекдот. Посмеются, снова выпьют, покушают…

Он на мгновение замолк, и в отражении было видно, как дрогнули его ресницы. Казалось, будто прямо там, за холодным стеклом, прямо сейчас накрыт тот самый стол, о котором он грезил.

— А в это время в небе уже зажигаются звёзды. А из уличного шпорета — это печь такая сербская, искры летят ввысь, смешиваясь с ними. Вот тогда на душе наступает истинный покой. Тогда в голове — гармония, мерак, — погружённый в приятные воспоминания, Милош глубоко вздохнул.

Я переглянулся с Василисой. Не знаю, как ей, а мне немедленно захотелось отправиться в Сербию и посидеть вот так, под звёздами.

— Слушай, ну для меня это звучит куда убедительнее, чем йога и мантры, — одобрил я. — Особенно про звёзды на небе. Сейчас февраль. Если бы ты поехал, то куда?

— В Брестовик, само собой. Это село, откуда я родом.

— А родственники у тебя там остались? Ну, дедушка с бабушкой, я так понял, умерли? А кто-то ещё?

Милош пожал плечами, а его и без того грустные глаза сделались ещё более печальными.

— Родни у меня не осталось. Почти… Только семья двоюродной сестры Мирны, она мне как родная. Её мама, тётя Тихана, мне и звонила про деда. И всё, кроме них — никого.