Глава 19 Поэзия Северной столицы
Дождь закончился, вместо него на сцене появился ветер.
Мы вышли из дома.
Ветер гнал по Большой Морской влагу, пахнущую заливом и мокрым питерским гранитом. Прохожих он не огорчал: люди радовались, что дождь, наконец стих, беззаботно обходили лужи и поглядывали наверх. Небо, впрочем, перемен не предвещало — всё тот же суровый свинец и пятьдесят оттенков серого.
Василиса шла рядом, погружённая в свои мысли. Она не говорила ничего с тех пор, как мы вышли из квартиры, и я не нарушал молчания. В Петербурге вообще можно идти молча, просто шагать и рассматривать старинные фасады и исторические здания.
Возле Исаакиевского собора всегда толпа, даже в такую хмарь. Туристы заполнили тротуары: кто-то ловит ракурс в объектив телефона, кто-то пытается сориентироваться по картам в навигаторе. Мы не планировали заходить внутрь, но решили хотя бы пройти рядом со входом, полюбоваться историческим зданием.
Тут было классовое деление — мокрые люди и сухие, то есть те, кто дождь переждал под крышей. Сухие были заметно более весёлыми, им было теплее, а значит, они могли с бо́льшим комфортом наслаждаться красотами или идти по своим делам.
Среди «сухих» выделялись несколько ярких исторических фигур.
— Ну, надо же, — негромко произнёс я. Хотелось обратить внимание Василисы на одного колоритного персонажа, но без неприличного тыканья пальцем, за полдня в Питере я уже начал усваивать местные манеры.
Человек, привлёкший моё внимание, стоял у колонны, заложив руку за борт сюртука и чуть откинув голову. Кудри, бакенбарды, цилиндр, который он критически осматривал на предмет дождевых капель, всё по канону. Настоящее «наше всё». Несмотря на внешние расхождения с оригиналом, он настолько вжился в роль, что мысленно я сразу окрестил его Пушкиным.
Правда, этот Александр Сергеевич был повыше ростом и держался без дворянской возвышенности и поэтической лёгкости. Зато он источал железобетонную уверенность человека, который точно знает: его здесь ждут, любят и неплохо за это платят.
Это был Пушкин, прибавивший десяток килограммов, слегка поредевший кудрями, но обрётший статус живого монумента, абсолютного и непререкаемого классика.
Иными словами, это был Пушкин, намертво вмурованный в город и уверенный в своём величии куда больше, чем его вечно сомневающийся и гонимый современниками оригинал.
По всему было видно, что о деньгах он тоже не тревожится. В его спокойном взгляде не читалось суеты и хищной хватки, свойственных ряженым в туристических местах. Он не зазывал прохожих и не торговался за кадр. Он просто с достоинством дефилировал и благосклонно улыбался.