К нему подошли девушки, он с удовольствием им попозировал и прочёл какое-то стихотворение классика, что-то о любви, что заставило их звонко засмеяться и уйти в недра Исаакия.

Следом подошла группа японцев — четверо мужчин в одинаковых пуховиках и женщина в ярко-красном пальто, которое горело на фоне серого неба, как сигнальный флаг. Они переговаривались, тыкали в него телефонами, явно узнавая, но не решаясь подойти первыми.

— Can I take a photo? — спросила женщина на английском с чудовищным акцентом.

Лжепоэт расплылся в улыбке, кивнул и величественно приосанился. Едва японцы выстроились рядом, он замер в фирменной позе — вполоборота, картинно подняв правую руку. Туристы облепили его со всех сторон, как цыплята курицу-мать, тут-то и выяснилось, что современный петербургский Пушкин на голову выше своих азиатских поклонников. Классик терпеливо позировал для пяти снимков, а потом ещё три, пока фотограф поменялся местами с женщиной в пальто.

— А стихи? — спросил он, когда увидел, что японская делегация собирается уйти. — Как же без стихов?

Японцы замерли, а «ряженый» поднял бровь, улыбнулся шире и начал. Голос у него оказался хороший — негромкий, но чистый, мощный.

— Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит,

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём

Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём.

Японцы слушали, не понимая ни слова. Но что-то в интонации, в том, как он чуть замедлялся на последней строке, заставило их замолчать и весьма впечатлиться. Женщина прижала руки к груди.

Когда он закончил, они захлопали. Но это были не те привычные, вежливые аплодисменты, что звучат на концертах по традиции. Их реакция была по-настоящему живой и искренней.

Женщина шагнула вперёд, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб. Легко, естественно, как младшая сестра целует брата.

Ряженый смутился. Это было заметно — чуть дрогнули уголки губ, и он опустил глаза на секунду.

— Спасибо, — сказала он.

Они ушли в сторону собора, всё ещё оглядываясь. Ряженый смотрел им вслед, пока красное пальто не растворилось среди серых стен.

— Они ведь даже не знают, кто такой Александр Сергеевич, — сказал он, обернувшись, особо ни к кому не обращаясь и ни на ком не задерживая взгляда.

Рядом в тот момент были только мы, и мы замерли — пройти мимо, когда к тебе обращается сам великий поэт, было бы бестактным и непростительным.

Он повернулся к нам всем корпусом. Улыбнулся приветливо, без всякой наигранности.

Оглядев нас с головы до ног, он поправил цилиндр и продекламировал:

—Веленью Божию, о муза, будь послушна,