Но рассмотреть, как следует её, я не успел, потому что Василиса уже нажала кнопку звонка, и внутри послышались шаркающие шаги.

Нам открыла женщина в толстых очках, которые делали её глаза огромными, как у филина. Она едва заметно, одними уголками губ улыбнулась, поразительно, но улыбка была искренней, как будто мы не квартиранты, а долгожданные родственники.

— Заходите, гости дорогие! — протянула она уверенным сопрано, отступая вглубь коридора.

Я переступил порог и сразу осознал две вещи: во-первых, я «попал», а во-вторых, попал в музей.

Но не в тот, где ценности чахнут под стеклом, а в такой, где вещи продолжают жить просто потому, что их забыли выбросить. На стенах обои настолько древние, что они, казалось, помнили Ленина не бронзовым истуканом, а живым человеком, лихо раскатывающим на броневике, причём прямо здесь, под окнами этого дома на Большой Морской.

Настоящая свалка истории.

Бра на стенах — тяжёлые, из потускневшей латуни. Подобные я видел разве что при Хрущёве. И мебель под стать: допотопная, массивная. Создавалось ощущение, что её не вносили в квартиру, а возводили сразу на месте, как бастионы.

В воздухе пахло нафталином и дымом дешёвого табака.

— Тут у нас шикарный вид с балкона! — женщина уже шла к балконной двери, хватаясь за ручку.

Я не понял, кого она имела в виду под «у нас» и не собиралась ли она жить с нами во время нашего визита, но дверь так и не открылась, из-за чего момент получился смазанным.

Она недовольно крякнула, потянула всем весом, и дверь неохотно, со скрипом поддалась, выпуская в комнату сырой воздух и звуки падающих капель.

Судя по тому, что творилось за окном, погода уже даже вычеркнула солнце из воспоминаний — так ветреная сердцеедка забывает клятвы любви, данные влюблённому юноше. На смену весенней нежности пришёл режим «небольшое стихийное бедствие, чтобы никто не расслаблялся».

На Петербург обрушился плотный дождь со снегом.

— У нас тут шикарный вид на Исаакиевский собор! — провозгласила тётка, не смущаясь ни дождём, ни мрачным небом, которое превращало весь мир в акварельный рисунок, выполненный исключительно серыми цветами.

Она вышла на балкон и обернулась, жестом приглашая нас полюбоваться. Я шагнул следом, ожидая увидеть купола, колоннады, что-то величественное.

Но, как и следовало ожидать, я увидел лишь двор-колодец, по бокам стены, небо всё ещё где-то наверху, а Исаакиевский собор можно увидеть только, если взлететь на воздушном шаре.

Там, куда она показывала, был балкон соседнего подъезда, который был расположен перпендикулярно нашему.