Василиса уверенно шла к одной из арок, сверившись с телефоном.

— Это должно быть здесь, — сказала она не оборачиваясь. — Наше вре́менное жилище.

Двор-колодец встретил нас запахом живого мха и мокрого кирпича.

В Питере я бывал нечасто, но эти дворы-колодцы — его подлинная визитная карточка. Сто́ит зайти в подворотню, как оказываешься в каменном мешке: обшарпанные козырьки над парадными, ряды мусорных баков и прямоугольники окон, в которых даже днём вынужден гореть свет. Каменные стены будто давили, сжимаясь вокруг, а небо превращалось в прямоугольный лоскут прямо над макушкой.

Мы зашли в одну из дверей и оказались в недрах дома.

Лестница — широкая, но безмерно обшарпанная, с облупившейся краской на перилах, с выщербленными ступенями. Я огляделся.

— Подъезды тут, конечно, убитые в хлам.

С лестничного пролёта спускался человек. Типичный интеллигент, из тех, кого любили изображать на карикатурах в «Крокодиле»: трость, очки в тонкой оправе и шарф, явно намотанный не по погоде. Однако он держался с таким достоинством, что сразу становилось ясно — перед тобой как минимум граф в шестом колене и обладатель двух докторских степеней. Да и его домашняя библиотека вряд ли поместилась бы в кузов бортового КАМАЗа.

Он услышал мои слова и притормозил. На его лице проступила лёгкая обида, смешанная с почти религиозным долгом меня «поправить».

— Это в вашей Москве — подъезды, — произнёс он вежливо, но наставительно, поправляя очки. — А в Санкт-Петербурге у нас — парадные.

— Я с Кубани, — ответил я максимально миролюбиво (спорить с человеком, в котором графа и доктора наук больше, чем во мне самом, было явно не по масти). — У нас там вообще никаких подъездов нет. Живём в землянках, топим кизяком.

Интеллигент замер, пытаясь понять, серьёзно я говорю или издеваюсь.

— Заходим в землянку, лучину огнивом разжигаем, так и живём. А ваши парадные, — добавил я, прежде чем он успел ответить, — Смею заметить, они далеко не всегда такие уж и парадные, даже по нашим крестьянским меркам. Слову не соответствуют.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Василиса уже взяла меня под локоть. Её пальцы были твёрдыми, и в этом жесте читалось не столько «не надо», сколько «хватит, не позорь меня».

— Пойдём, — прорычала она, увлекая меня вверх по лестнице.

Четвёртый этаж. Квартира с номером «50». Старая, иссечённая трещинами дверь с облупившейся краской, слои которой проступали из-под сколов, будто годичные кольца векового дуба. Царапины, щербины, мелкие нечитаемые надписи — эта дверь сама по себе казалась археологической находкой.