— Имеют право проверять кого угодно.

— Невезение? Сначала рюкзак, потом вот они…

— Слушай, Вадим, — сказала она спокойно. — Дело не в невезении. Задержавшийся багаж отнял у тебя лишних четыре минуты. Что-то это поменяло в твоей жизни? Ты куда-то опоздал? Проверка опять-таки. Ну проверили, что тут такого. Ты здоровый подозрительно выглядящий мужик.

— Чего это я подозрительный?

Она вздохнула.

— Ты просто расслабься и стань частью потока, — она повела меня к автобусной остановке. — Это странно говорить Водяному, но — плыви по течению. Ты так напряжён и ощетинен, как ёж. Вот и выглядишь так, что привлекаешь внимание.

Я хотел возразить. Вернее, не возразить, а объяснить: невезуха — это ведь не рок и не порча, а просто свойство реальности, которое иногда даёт сбой, раз за разом подсовывая тебе самые неудачные карты. И когда ты уже готов сыграть по правилам, мир вдруг решает, что колода не перемешана, и выдаёт очередную шестёрку.

Но говорить не стал, потому что она была права. Я слишком напряжён, это отражается на моём поведении, я дёрганный, хмурый, суетливый, а полиция… она такого не любит.

Автобус до «Московской» нёс нас сквозь серый февральский город. За окнами проплывали панельные дома, рекламные щиты, тёмные силуэты деревьев, которые ждали весны.

Мы доехали быстро, без всяких пробок.

Метро встретило нас суетой, не столько звуками, сколько самой атмосферой. Первым встречал гул работающих эскалаторов. Следом потянуло запахом нагретой изоляции и не очень сильным, но узнаваемым запахом креозота, которым когда-то давно пропитывали деревянные шпалы, и со временем он распространился на все ветки, даже туда, где шпалы уже давно железобетонные. Время было не в силах его выветрить. Он въелся в подземку навсегда.

Эскалатор спускал нас всё ниже. Рекламные щиты мелькали по бокам, провожая всё глубже — в недра подземного города, в одну из самых глубоких систем метро в мире.

В одном из переходов играл скрипач. В обычной жизни, чтобы оказаться на концерте, нужно заплатить немалые деньги за билет, занять своё место в зале и замереть в ожидании. Здесь же концерт возникал сам собой — стоило лишь сделать несколько шагов навстречу музыке.

Музыка лилась сразу со всех сторон, чуть печальная, с долгими нотами, которые тянулись, словно не хотели заканчиваться. Мужчина в зауженном, красивом и модном, однако теперь уже поношенном пальто, с традиционно распахнутым футляром у ног, играл что-то старинное, стилизованное под средневековое и при этом совершенно неузнаваемое.

Он казался совершенно отрешённым, всецело поглощённым таинством рождения мелодии. Не замечая людской суеты, он играл, и всё его тело плавно раскачивалось в такт ритму, словно в медленном, завораживающем танце. Лишь изредка его отсутствующий взгляд скользил по лицам прохожих и возвращался к открытому футляру у ног.