Эти четверо окружили мужика как стая гиен раненого буйвола.

Мужчина-жертва был пьян. Это читалось в том, как он стоял, как держал равновесие, как пытался сфокусировать взгляд. Лицо красное, опухшее, одежда мятая. Состояние, когда человек уже не контролирует ни себя, ни ситуацию вокруг.

— Ты пьянь, — сказал один из подростков, нарочито громко и с явным удовольствием.

— Бухарь, — подхватил второй. — Шваль. Синяк.

Мужик попытался отойти, но его толкнули. Он качнулся, схватился за поручень, но подножка — быстрая, ловкая, отработанная — сбила его с ног. Он рухнул на пол вагона, и звук удара был глухим, тяжёлым.

Подростки засмеялись. Громко, открыто, резко, неприятно для слуха. Один из них держал на вытянутой руке телефон, — снимал всё на видео, наклоняясь ближе, ловя реакцию жертвы.

— Если бы мы были возле Мойки, ты бы пошёл купаться и случайно утонул, — сказал третий, и в голосе его были нотки превосходства. — Калдырь.

Мужик поднялся, что-то бормоча бессвязное, пытаясь отойти к двери. Но они не пускали. Снова толчок, снова смех.

Я смотрел на других пассажиров. Женщина с сумками отвернулась к окну, хотя за окном была только тьма тоннеля. Мужчина, который дремал, вдруг сделал вид, что погрузился в сон ещё глубже. Парень в наушниках уткнулся в телефон, делая вид, что ничего не происходит. И так сделали все — делали вид, что не видят, не слышат, не участвуют. Отходили подальше, отворачивались.

Ничего не происходит. Мы не видим. Мы не слышим. Это не наше дело.

Василиса рядом со мной не отворачивалась, она смотрела внимательно, и я бы сказал — с полицейским профессионализмом. Я заметил, как её пальцы сделали короткое, почти незаметное движение — пасс, который никто бы не различил в полутьме вагона. Её глаза были прищурены, и я вдруг понял, что она не просто наблюдает — она ещё и колдует.

— Эти четверо — шуликуны, — шепнула она так тихо, что услышал только я. — Водная мелкая нечисть.

Я поморщился. Мы все — двоедушники — не любили и почти не использовали слово «нечисть». Звучало оно неприятно и колюче, отдавая церковным ладаном и навевая мысли об осиновых кольях.

Нечисть означает, что мы буквально грязные, грязь этого мира и часть нашей природы — это нечто плохое, скверное.

Мы не знали точно, но фанатикам это слово наверняка нравилось, ведь оно превращало их из маньяков-убийц в «моющее средство».

По этой и ряду других причин мы такое слово обычно избегали и не произносили.

Однако применительно к шуликунам… да, пожалуй, спорить не буду. Эти — истинные мрази. Одно их существование — оскорбление для стихии Воды. Шуликуны не те, с кем можно договориться. Они — стая, которая набрасывается скопом и в своём безумном экстазе способна даже убить. И сейчас эта стая уже нашла себе жертву.