Василиса вытащила телефон. Не выставляя экран напоказ, она сделала несколько снимков, аккуратно ловя в кадр каждого из четверых, чтобы потом их можно было опознать.

Свет в вагоне опять мигнул, но на этот раз провал затянулся. Лампы полностью потухли. Вагон погрузился в полумрак, рассеиваемый лишь косым светом из соседних вагонов — лучи ложились резкими полосами на пол и тусклыми бликами на напряжённые лица.

В полутьме я увидел, как один из подростков — тот, что с телефоном — сунул руку в карман пьяного мужика. Кошелёк. Пара движений, и бумажник перекочевал в широкий рукав кислотно-жёлтой куртки.

Василиса это тоже сняла, но уже на видео.

Вновь смех. Толчок. Мужик снова упал.

Я посмотрел на Василису. Она коротко кивнула, пряча телефон, и я поднялся с места.

Свет так и не включился, и это играло мне на руку. В темноте действовать куда проще. Ещё пару минут назад я растворялся в стуке колёс, наслаждаясь покоем. Я был водой — тихой, гладкой, терпеливой. Но эти мелкие твари умудрились взбаламутить дно. Штиль закончился. Эти выродки исчерпали мой лимит терпимости.

Я шагнул. Вплотную к ближайшему. Удар без предупреждения — в спину, справа, под рёбра.

Без замаха. Коротко.

Утырок выдохнул со свистом. Его повело вперёд, колени подогнулись. Я смотрел, как он оседает, и отмечал про себя: удар пришёлся точно в почку.

Жалко? Нет.

Внутри — пустота. И эта пустота меня устраивает.

Я беру второго за ворот куртки. Другую руку — на горло. Сжимаю. Резко.

Трахея продавливается под пальцами. Доступ к кислороду перекрыт.

Он хрипит. Насмешка сползает с лица, как маска. Глаза лезут из орбит. Сейчас он похож на рыбу, выброшенную на берег за секунду до того, как перестать биться.

Превосходства больше нет в его взгляде. Только страх.

Телефон. Тот самый — им снимал третий.

Он всё ещё снимает.

Я резко вырываю аппарат из его рук. Пальцы у Шуликуна явно крепче, чем у обычного человека. Но слабее моих.

Он ещё не понял, что делать. Не понял, кто я.

А я уже быстрым движением опираюсь серединой тонкого корпуса о поручень вагона. Наваливаюсь всем весом.

Телефон складывается пополам, как книжка.

Пластик хрустнул на сгибе. Экран превратился в сетку надломленного стекла.

Я бросил обломки на пол.

Вагон катился, народ всё так же делал вид, что ничего не замечает, чему немало способствовала полутьма.

— Кошелёк ему отдали, — сказал я негромко, но грозно.

Тот самый, у кого я вырвал мобильник, шагнул вперёд. В тусклом, скошенном свете соседнего вагона его лицо исказилось. Губы поползли вверх, обнажая длинные, нечеловеческие клыки. Дешёвый трюк. Он скалился, всерьёз рассчитывая напугать меня этой клыкастой улыбкой.