Мы открыли дверь, отчего мелодично звякнул металлический колокольчик.

Вошли, спустившись с нескольких ступенек в широкий светлый зал.

Стеклянные витрины, деревянные полки, статуэтки, подсвечники, три дюжины картин в тяжёлых рамах. Пахло как в музее.

За прилавком стояла женщина. Пожилая, солидная, с седыми волосами, убранными в пучок, и в тёмном платье, которое напоминало одеяния дам девятнадцатого века.

— Что угодно уважаемым… гостям нашего города? — голос у неё оказался неожиданным: глубокое, мягкое контральто, как у оперной дивы, решившей сменить сцену на тихий магазинчик.

— Вообще-то, я здесь жила какое-то время, — отозвалась Василиса. — Мы бы хотели увидеть Афанасия Никитича. Вопрос, скажем так… личного характера.

Женщина, судя по табличке на столе, звали её Агафьей Павловной, ничуть не смутилась нашей просьбе. Кто знает, что за личностью был Василиск, но никаких уточняющих вопросов задавать она не стала.

— Он будет через сорок минут. Если желаете подождать, могу угостить вас крепким чёрным кофе.

Она вышла из-за прилавка и проводила нас к столику у самого окна. Вид был на переулок, и через мутноватое, подёрнутое тонким налётом пыли стекло было видно, как по неровной брусчатке бесшумно бредут прохожие, каждый из которых был погружен в свои собственные мысли.

— Не волнуйтесь, — мягко проговорила Агафья Павловна, поправляя салфетку на столе. — Здесь вам будет уютно ждать.

Спустя несколько минут она принесла кофе — крепкий, чёрный, но при этом удивительно ароматный, без малейшей горечи.

Кофе был налит в чашки, которые, несмотря на свой советский стиль, выглядели воплощением изящества и вкуса. Это был тонкий фарфор с элегантной росписью по краю и ручками, к которым приятно было прикасаться.

Отдельного внимания заслуживала сахарница — настоящий антиквариат с крышечкой, на которой была изображена балерина. Рисунок был простым, без лишних деталей, но я поймал себя на мысли, что уже минуту не в силах отвести от него взгляд.

Всё вокруг было каким-то тонко выверенным, осмысленным и наполненным любовью к красоте.

Пожалуй, вот эта мысль «любовь к красоте» наиболее точно отображало и Агафью Павловну, и всё, на что падал наш взгляд, включая кусочек Питера за окном.

— Знаешь, Василиса. Не сказать, что у меня возникает желание тут жить. Ну, в Санкт-Петербурге. Но, определённо я понимаю людей, которые сюда переезжают, несмотря на непростой, суровый климат.

Василиса кивнула, лицо её стало грустным и задумчивым.

Я долго размышлял, как бы поаккуратнее расспросить её о прошлом, жизни в Питере. У нас, конечно, не принято лезть в чужую «прежнюю жизнь» — это негласное правило. Однако она сама то и дело его упоминает. Может, это и был тот самый женский намёк? Она ждёт, когда я проявлю интерес, а я сижу как болван и не решаюсь сделать первый шаг навстречу?