Рыбы зимой плывут, задевая глазами лёд.

Туда. Где глубже. Где море.

Рыбы. Рыбы. Рыбы.

Рыбы плывут зимой.

Кот ел, хрустел хвостами рыб, громко чавкал, но делал это с каким-то неуловимым достоинством. Василиса осторожно протянула руку и погладила его. Кот не возразил, но и приём пищи не прервал.

— Вообще-то, я декламирую почти исключительно Александра Сергеевича, — признался Пушкин. — Но в данном случае, был уместен этот стих.

— Так это же получается, кот по имени Йося? — спросил я.

Пушкин поднял палец с видом учителя, делающего важное замечание.

— Иосиф Александрович. Давайте проявим уважение.

Расправившись с угощением, кот сыто облизнул усы, запрыгнул обратно на подоконник и пару раз дёрнул хвостом. Затем он издал долгий, переливчатый звук — нечто среднее между обычным мяуканьем и низким корабельным гудком — и бесшумно растворился в сумраке двора.

Пушкин проводил его взглядом, после чего ополоснул миску в крошечной раковине.

Всё здесь было маленьким, аккуратным, продуманным — каждый сантиметр использовался с максимальной эффективностью. Это было похоже на каюту корабля или на келью монаха. Место, где пространство — роскошь, которую нельзя тратить впустую.

— Вернёмся к причине нашей встречи и вашего посещения моей пекарни, — сказал Пушкин, вытирая руки о белоснежное вафельное полотенце.

— Давайте, — согласилась Василиса.

Он сделал крошечный глоток чая, собираясь с мыслями.

— У нас в городе есть алконост. Знаете, кто и что такое алконост?

— Да, — кивнула Василиса.

Я тоже знал, хотя бы в общих чертах. Васнецов на своей картине изобразил её, как птицу-деву, с женским лицом и птичьим телом с белым оперением. Также, я знал, её пение приносило забвение печалей. А ещё, по легендам, она была родом из Прави, третьего мира, где, по слухам, обитали боги и души былинных героев.

— Этот подвиг касается её, — продолжил Пушкин. — Вам суждено освободить её от цепей.

Я чуть поднял было чашку, чтобы тоже сделать глоток чая, но, услышав такое, вернул чашку обратно на стол.

— Погодите, каких цепей? Это поэтический способ сказать, что она в рабстве? Двоедушник в плену? А Инквизиция не в курсе?

— С тех пор как я принимал участие в революции 1905 года, — сказал Пушкин с лёгкой грустью в голосе, — не особо дружен с жандармами. То есть я законопослушен, конечно, но не верю, что Инквизиция поможет.

— Очень интересно и ничего не понятно, — резюмировал я.

Пушкин вздохнул.

— Друзья мои. Я настоятельно рекомендую вам сходить сегодня же вечером в заведение «Золотой дельфин» на Каменноостровском проспекте. Алконост бывает там, поёт. Думаю, вы без труда поймёте, что она в беде.