Внутри помещались: письменный стол, три стула, крошечный холодильник размером с коробку из-под обуви, китайский электрический чайник, который никак не вязался с интерьером, и над всем этим царствовало широкое окно, выходящее во двор.

Пушкин проверил уровень воды в чайнике, щёлкнул кнопкой и распахнул окно.

В окне немедленно материализовалась фигура. Бомж. Точнее, человек, которого жизнь и обстоятельства превратили в бомжа, но он не утратил некоторого благородства, осанки и манеры держаться с достоинством.

— Александр Сергеевич, Ваше благородие, доброго здоровья! — прогремел он слегка прокуренным голосом. — Не будете ли Вы сегодня столь любезны, чтобы ассигновать познавшему жизнь гусару на лекарства?

Пушкин ответил с достоинством человека, ведущего светскую беседу с равным.

— Сергей Харитонович, как Вы сами только что декларировали, Вы гусар. Ну так зачем же гусару лекарства? Гусар вечно молод и здоров, хоть сейчас в бой! — с этими словами Пушкин полез в карман и достал ни много ни мало голубоватую тысячную купюру. — Позвольте преподнести Вам денежные средства для приобретения шампанского, потому что гусары и шампанское — это золотая классика, которая делает нас бессмертными, а не эти Ваши недостойные разговоры про лекарства.

Тысяча рублей перекочевала из рук Пушкина в руки Сергея Харитоновича. Бомж-гусар приложил руку к воображаемому киверу, развернулся с военной выправкой и исчез в глубине двора.

Пушкин выглянул в окно, убедился, что вокруг больше никого нет, и оставил его приоткрытым. Свежий воздух тут же смешался с ароматом выпечки из пекарни, создавая странный, но удивительно приятный контраст.

— Позвольте представиться, — начал он, усаживаясь за стол и жестом приглашая нас сделать то же самое. — Имя моё вы уже знаете, о моей особенной природе догадались, как и я о вашей. Я овинник, и моя жизненная роль связана с хлебом.

— Овинник, дух хлебохранилищ и пшеничных полей среди города? — удивился я.

— Почему бы и нет, хлебу везде есть место. Кроме хлеба, забота о которой продиктована моей собственной природой, по собственной воле я весьма увлекаюсь, как вы, вероятно, могли заметить, творчеством Александра Сергеевича.

Сказав это, он замолчал, давая нам возможность представиться.

Я выдвинул стул, помог присесть Василисе, после чего и сам занял оставшееся место.

— Я Вадим, — представился я. — Водяной, ну и по совместительству работаю почтальоном, как бы забавно это ни звучало. А это Василиса.

— Прекрасная Василиса, позвольте поцеловать Вашу руку, — произнёс Пушкин, беря её ладонь и целуя с галантностью кавалера девятнадцатого века. — Моё почтение.