— Я командир эскадрильи. Мне не подсказывают, как мальчишке у доски. Мне предлагают. Я решаю. Если решение плохое — отвечаю я. Если хорошее — тоже.

Веселов придвинул первую страницу папки.

— Именно это у меня и записано с июля.

Гришин замолчал. Он пришёл поставить себя между мной и папкой, а оказалось, что место для него там оставили заранее — отдельной графой, с должностью и подписью.

— Вы хотите сказать, что Соколов ни при чём? — спросил Веселов.

— Хочу сказать ровно обратное. Пара — с него началось. Красная очередь работ — он принёс порядок, Лунин наполнил его железом. Разборы с Дёминым — вместе. Передача группы — Соколов. Карточки на зимней стоянке — тоже от него. Но ни одно я не принял на веру. Где не понимал — заставлял показать. Где не мог проверить — ограничивал одним вылетом или одной неделей. Где ошиблись — писал, что ошиблись.

— Почему принимали дальше?

— Потому что он не просит верить. Приносит место, где его можно поймать.

Карандаш остановился.

Гришин не заметил. Или заметил и решил, что отступать поздно.

— И ещё потому, — продолжил он, — что после ошибки он не ищет, кто виноват ниже званием. Седьмого июля отправил главную силу не туда. Написал сам. На разбор пришёл сам. После этого его от карты не убрали — у карты ему и положено было остаться. Чтоб второй раз так не сделать.

Веселов записал последнюю фразу целиком. Я видел по движению карандаша: медленнее на словах «не убрали», короткая остановка перед «второй раз».

Гришин наконец понял: защищает меня тем, ради чего Веселов приехал. Но сказанного не забрал.

— Довольно? — спросил он.

— Для вашей части разговора — да. Благодарю, товарищ капитан.

— Я останусь здесь.

— Я это уже понял.

* * *

Веселов убрал ведомость вниз и достал четыре старых листа — с обгорелым краем, бурыми разводами, дыркой от прежней подшивки, — затем разложил их не веером, а цепочкой по датам.

Первым лежало моё июльское объяснение после южной переправы: шесть машин ушли на север, две остались над настоящей целью; две сгорели на земле, три получили повреждения; под итогом стояла моя подпись.

Вторым шёл лист задачи на тринадцатое июля: семь наблюдений, две неопределённости, порядок на один вылет, а в заполненной после посадки графе результата — целый мост, трое раненых, три самолёта с пробоинами и ни одной подтверждённой победы.

Третьим лежал ноябрьский лист Веселова, разделённый пополам на «Решение до вылета» и «Наблюдение после»: слева мой порядок передачи группы, справа — возвращённый раненый, устоявшая переправа, два повреждённых Яка, противник без подтверждённых потерь и, ниже чужой рукой, неустановленная личность немецкого ведущего.