Веселов ждал его у дальнего капонира. Папку он не отдал: вынул из неё тонкий запечатанный пакет, проверил надпись и поставил подпись в описи. Связной спрятал пакет в сумку, застегнул ремень и больше на меня не взглянул. Всё было сделано буднично, без допроса и угроз; от этого стало хуже — Веселов впервые не пополнил дело, а отправил из него бумагу по своей линии.

Майор приехал не по нашу душу — объезжал полк с проверкой и накачкой: где потери, где матчасть, почему вовремя не донесли обстановку, — но у нас застрял дольше, чем у соседей.

Штабной — немолодой майор с усталым серым лицом и красными от бессонницы глазами — подошёл к нам, когда разбор как раз сворачивался. Постоял с краю, послушал, как последний лётчик докладывает свои четыре фразы. Потом, не спрашивая, взял у Дёмина планшет и стал листать сведённые страницы, задерживаясь на пометах о времени и высоте. Дольше всего простоял над разворотом, где дёминской рукой были сведены три похожих захода, а ниже лежала сегодняшняя осторожная строка: причина ухода противника не установлена.

— Это чьё? — спросил он, не поднимая глаз.

— Общее, товарищ майор, — сказал я. — Эскадрильи. Сводим после каждого вылета.

— Общее, — повторил он. Поднял глаза, посмотрел прямо, в упор. — А тетрадь завёл кто?

Соврать было нельзя: рядом стоял Гришин, стоял поодаль Веселов, стояли лётчики, и все они знали. И я сказал правду — тем самым ровным, коротким тоном, за которым привык укрываться, как за бруствером:

— Я предложил. Командир разрешил. Свёл — младший лейтенант Дёмин.

Майор задержал на мне воспалённые глаза, закрыл планшет и обернулся к писарю:

— Снимите копию с этих разворотов. Разборчиво. Я подожду. Оригинал оставить в эскадрилье. — И уже мне: — Дельная работа, младший лейтенант. Сводить надо по полку. Если повторится в других эскадрильях, пойдёт дальше. Фамилию инициатора в донесении укажем.

Писарь сел прямо на крыло эмки, подложил дощечку и принялся переписывать. Шофёр выкурил одну папиросу, потом вторую. Майор успел пройти стоянку, спросить у Лунина про исправные машины, выслушать Гришина о горючем и вернуться. Только тогда писарь подал ему два листа.

В штаб уехала копия нашего разбора: дёминский почерк, сведённый в строки приём от солнца, предложение держать пару выше. В сумке связного лежал отдельный запечатанный пакет Веселова. Бумаги ехали в одной машине, но разными дорогами, и обе дороги начинались с моей фамилии.

Когда пыль закрыла заднее стекло, я подошёл к писарскому столу и взял чистый лист. Разграфил под следующий разбор: время, место, тип, число, откуда ударили, куда ушли. Внизу оставил место для итога. Прятаться было поздно. Оставалось стать настолько полезным, чтобы снять меня с дела оказалось дороже, чем терпеть рядом.