* * *

Дёмин заполнял графу результата при всех восьми лётчиках. Лист лежал на столе Гришина, прижатый пустой гильзой.

— Переправа не разрушена, — прочёл Дёмин. — Правую тройку вынудили изменить курс до сброса. Левая сбросила после атаки нижней пары; часть разрывов у подхода и в воде, одна повозка уничтожена. Все наши вернулись. Три машины пробиты. Один He 111 наблюдался с дымом, падения не видели. Истребителей прикрытия было четыре вместо двух.

— Вывод? — спросил Гришин.

Дёмин перевернул карандаш тупым концом вперёд.

— Порядок не развалился при первом изменении обстановки. Верхние связали прикрытие, нижние дошли до бомбардировщиков. Но это один вылет. Почему бомбы не попали в настил — наша атака, ошибка прицела или удача — по одному случаю не разделить.

Писарь зачитал донесение с переправы: настил не повреждён, западный подход ненадолго завалило разбитой повозкой, трое бойцов ранены. Целый мост не делал налёт бесплатным.

Соловьёв провёл пальцем по строке о четырёх истребителях.

— Если бы их было восемь, верхним пришлось бы хуже.

— Вписывай, — сказал Гришин. — Условие, при котором порядок перестаёт держать.

Дёмин вписал.

Никто не назвал строй моим. На листе стояли фамилии четырёх ведущих и подпись командира. Так было честнее: я принёс предложение, Дёмин принёс наблюдения, остальные принесли машины обратно.

— Повторять разрешаю, когда есть время собрать две группы, — сказал Гришин. — Не как закон на всякий случай. Сбитых этому листу не приписывать. Соколов, теперь твоё.

Я рассказал про серую пелену. Без слова «почти» в удобном месте: сузилось до просвета, разворот ослабил, Хромов закрыл.

Гришин дослушал и снял с гильзы лист дежурств.

— Сегодня больше не летишь. К фельдшеру сходишь сейчас. Перед следующим вылетом доложишь, что он сказал. Повторится — сообщишь после посадки. Скроешь — сниму сам. Понятно?

— Понятно.

— Хромов, в воздухе заметишь ещё раз — докладываешь, даже если ведущий велит молчать.

— Есть.

Петька ответил слишком быстро. На меня он не посмотрел.

У выхода ждал Лунин с кружкой. Не бульон из неизвестного котла и не лишняя порция за чужой счёт — горячая вода с крупинками заварки, которую повар выдал после распоряжения Гришина. Кусок колотого сахара старшина достал из своего кармана и положил рядом с кружкой.

— Вторую себе оставьте, — сказал я.

— У меня ещё есть.

Это была неправда: в кармане у него остались одни крошки. Но спорить при Хромове я не стал.

Лунин посмотрел на содранную костяшку, потом на мои руки.

— За железо я утром расписался, — проговорил он. — За лётчика мне строки не дали. Так что ешь до вылета. И воду пей. Остальное фельдшер скажет.