Ни диагноза, ни обещания спасти. Он проводил меня к палатке и поставил рядом котелок с общей кашей. Сел на ящик, пока я не выскреб дно, после чего унёс посуду к кухне.

Четырнадцатого меня оставили на земле до полудня. Фельдшер осмотрел меня, выслушал про пелену, велел отоспаться, поесть и не подниматься натощак. Хромов показал, как сам принимал перегрузку: напрягал ноги и живот до начала манёвра, не когда зрение уже поплыло. Я знал то же самое словами. В чужом теле слова опаздывали на долю секунды.

Пятнадцатого мы снова летали над дорогой. Боя не было. На двух крутых разворотах серое показалось у края и ушло, когда я раньше ослабил ручку. Это не было исцелением. Я просто получил ещё один прибор, которого в кабине не существовало: собственное зрение, за сужением которого следовало следить так же, как за температурой масла.

Перед вечерним вылетом Лунин молча поставил сапог на подножку и не убрал, пока я не допил воду. После посадки Хромов первым спросил:

— Чисто?

— Чисто.

Только тогда он свистнул — один раз, коротко.

* * *

Почта догнала полк вечером пятнадцатого июля.

Писарь вынес мешок к избе и называл фамилии. Мне достался тяжёлый треугольник со смазанными штемпелями. На обороте мать приписала: «Пишу на старый адрес части, другого не знаю». Письмо чудом прошло вслед за нами через прежний адрес части и несколько пересылок. Бумага размокла на одном сгибе и высохла жёлтой волной.

Это был не тот довоенный лист, который я нашёл в планшете в первый день. Тот настоящий Андрей успел прочесть много раз: сгибы стали мягкими, карандаш поблёк от пальцев. Новый треугольник Мария Фёдоровна складывала уже после начала войны, не зная, жив ли адресат и куда отступила его часть.

Я вскрыл его при коптилке.

Она начинала с еды. Сало берегла в погребе, сухари сушила понемногу, лук уже связала в пучок. Просила прислать правильный полевой адрес: тогда попробует отправить всё почтой, сколько примут, и две пары шерстяных носков заодно. Варежки ещё вязала — лето летом, а война, писала, к холодам сама не кончится. Чтоб я не форсил, портянки сушил и ел всякий раз, когда дают, потому что дома меня и мальчишкой к столу было не докричаться.

Потом шло хозяйство. Корова отелилась. Огород держится. Младшая сестрёнка теперь сама разбирает короткие заметки в районной газете, хотя трудные слова всё ещё шепчет по складам. В колхозе мужчин почти не осталось: призванные ушли, другие работали на дороге и станции; в поле вышли старики, женщины и подростки. Мария Фёдоровна писала, что ей не тяжело, и тут же перечисляла, как после конюшни идёт на сенокос, а ночью чинит мешки. Спину к утру не разогнуть, но это она так, к слову, чтоб сын не думал.