Знания, впихнутые в голову в школе Черной сотни, тут же снова всплыли, рассказывая о том, что именно там стучит, но Вольф с почти волчьим рычанием затолкал их обратно. Ему глубоко безразлично, отчего стучат колеса поезда! Если он это вспомнит — они стучать не перестанут!
И дым! Точно, еще этот вездесущий дым! Он взлетает едким черным облаком над паровозной трубой и вьется над вагонами, забиваясь в малейшие щелочки, так, что к концу путешествия начинаешь сочувствовать колбасам в коптильне.
Желудок глухо заурчал, напоминая, что он намекал на то, что перед отъездом было бы неплохо поесть. Но нет, нам некогда, мы же торопимся, у нас же приказ в кармане…
Как назло, тут же откуда-то из соседнего отсека… или как там это называется в вагоне… да знаю я! Учили! Просто не хочу вспоминать! Так вот из этого самого соседнего поплыл запах колбасы. Той самой, копченой. Вольф почувствовал, что больше не испытывает к колбасам никакого сочувствия, а, скорее, ненавидит их лютой ненавистью.
«В дорожном мешке лежит еда» — осторожно намекнул желудок.
Лежит-то она лежит… Но, будучи в мундире, сидеть и жевать, подобно простолюдину… Как-то это… Неправильно.
Вольф проглотил слюну и отвернулся к окну.
За окном проплыли крашеные бурым суриком дощатые заборы и дощатое же здание с потемневшей вывеской «Миррей».
Место назначения.
Граница с Фюнмарком.
Возможно, в других обстоятельствах Вольф бы оценил иронию — из-за стычки с фюнмаркскими диверсантами они вчетвером попали на глаза высокопоставленным людям, и теперь он послан на границу с Фюнварком. Но сейчас ему было не до того. Впрочем, будем честными — иронию ситуации Вольф не оценил бы в любом состоянии.
Он не любил иронию.
2
— Младший сотник?
— Так точно.
Вольф подошел к стоявшему у здания вокзала — вернее, дощатого строения, явно не заслуживающего этого гордого названия — человеку в форме королевских егерей. Кто еще в армии будет носить бороду, как не егерь? Даже если предположить, что найдется человек, не узнавший зеленый мундир с красной опушкой.
— Фельдфебель Кунц, 45-ая егерская рота. Имею приказ доставить вас в расположение.
Номер роты можно было и не называть, он, в соответствии с уставом, написан на бронзовой кокарде, что полумесяцем сияла на черном кожаном кепи унтера… подождите…
Рота?
Роты, даже егерские, не нумеруют. Номера носят полки.
Память, всю дорогу вылезавшая с разной никому не нужной чепухой, как назло, молчала, как проклятая.
— Почему рота нумерована?
— Мы — отдельная рота, выделенная из тридцатого полка. Шесть унтеров, сто сорок штыков.