— Я всегда так одеваюсь, — хмурясь произнёс он.

— Не всегда, — возразила я. — Вчера вы были в тёмно-синем сюртуке. И без трости. И без

шляпы. Вы меняете гардероб каждый день?

Грейсон молчал. Я видела, как на его скулах заиграли желваки. Он злился, но сдерживался изо

всех сил.

— Вы наблюдательны.

— Я внимательна, — поправила я. — Это разные вещи.

Я подошла ближе к пруду. Вода была тёмной, почти чёрной, и на поверхности плавали последние

жёлтые листья. Где-то в камышах квакала одинокая лягушка — уныло и надсадно.

— Вы любите природу, ваша светлость? — спросила я, не глядя на него.

— Люблю, — ответил Грейсон. — Особенно в это время года.

Он подошёл к каменной скамейке, стоявшей у самой воды, и сел. Потом похлопал по месту рядом

с собой.

— Присоединяйтесь.

Я села. Скамейка была холодной, и я поёжилась, хотя платье было тёплым, а на плечи Молли

накинула мне шерстяную шаль. Грейсон заметил это, он вообще замечал всё, что касалось меня,и

через секунду его сюртук уже лежал у меня на плечах.

— Что вы делаете? — спросила я.

— Согреваю вас.

На мне был его сюртук. Тёплый, пахнущий одеколоном и дымом, с серебряными пуговицами,

которые холодили шею. Я почувствовала себя неловко. Это было слишком интимно, слишком

близко.

— Вы не должны были, — начала я.

— Должен. Вы моя жена. Я отвечаю за ваше здоровье.

— Вы отвечаете за моё здоровье, но не за моё счастье, — сказала я.

— Счастье производное от здоровья, — ответил он. — Больной человек не может быть счастлив.

— Это Софокл? — поинтересовалась я. — Или вы сами придумали?

Грейсон усмехнулся. И это была не усмешка которой он награждал меня вчера за ужином,

холодная и насмешливая, а тёплая, почти человеческая.

— Сам придумал. Прямо сейчас.

— Вы импровизатор, ваша светлость, — заметила я.

— Я герцог, — ответил Грейсон. — Мы все импровизаторы. Иначе нас съедят заживо.

Мы сидели на скамейке, глядя на пруд, и молчали. Ветер стих, и в тишине было слышно, как

где-то в лесу стучит дятел и как шуршат под ногами белки, собирающие жёлуди.

— Вы знаете, — начал он после долгой паузы, — когда я был мальчиком, я ловил здесь лягушек.

Мой отец запрещал мне приближаться к пруду, боялся, что я утону. Но я всё равно приходил.

— И что с ними случилось? — спросила я, имея ввиду бедных лягушек.

— Я отпускал их, — сказал он. — После того, как они обещали больше не квакать по ночам.

Я рассмеялась. Громко, открыто, запрокинув голову к бледному осеннему небу.

— Лягушки не умеют обещать, ваша светлость.

— Умеют, — возразил Грейсон. — Просто на лягушачьем языке. Я не понимал их слов, но верил.