— Вы всегда были таким доверчивым? — спросила я, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Только к лягушкам, — ответил он, и в голосе его прозвучала горечь. К людям никогда.

Я посмотрела на него. На его профиль. Прямой нос, волевой подбородок, чёткую линию скул,

которую подчёркивал утренний свет. Он был красив. Я не могла отрицать этого. Но он был не

просто красив. Он был ранен. И он прятал эту рану под зелёным сюртуком и сапфировыми

запонками, под шляпой и тростью, под всеми этими дурацкими попытками казаться тем, кем он не

был.

— Зачем вы надели зелёный сюртук? — спросила я.

Грейсон осмотрел на меня с подозрением.

— Я уже ответил. Потому что он мне нравится.

— Неправда.Вы надели его, потому что он идёт к вашим глазам. Вы хотели, чтобы я заметила.

Грейсон молчал. Я видела, как он сжимает и разжимает пальцы, как напряглись его плечи.

— И я заметила, — продолжила я, не давая ему времени на возражения. — Ваши глаза сегодня

очень красивые. Зелёный сюртук их подчёркивает.

— Вы смеётесь надо мной, — сказал он, и в его голосе не было обиды. Только усталое

смирение.

— Немного, — призналась я. — Но я говорю правду.

Грейсон отвернулся к пруду, но я успела заметить, как покраснели его уши, даже под полями

шляпы. Герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, краснел, потому что женщина

сказала ему, что у него красивые глаза.

— Вы невыносимы!

— Я герцогиня, — ответила я, передразнивая его интонацию. — Мне позволено быть невыносимой.

Грейсон встал и протянул мне руку.

— Пойдёмте, — сказал он. — Я покажу вам оранжерею. Она старая и заброшенная, но красивая.

Я взяла его руку и встала. Сюртук всё ещё был на моих плечах. Тёплый, тяжёлый, пахнущий им.

Я не вернула его. Да он и не попросил.

Мы пошли по аллее, и я смотрела на него краем глаза. Грейсон шёл рядом. Высокий, прямой, с

тростью в руке и шляпой на голове. Он всё ещё был пижоном в зелёном. Но теперь это вызывало

у меня не насмешку. Что-то другое. Тёплое, щемящее, опасное… Оно поднималось в груди, и я не

хотела признавать, что это было.

Оранжерея показалась из-за поворота. Она была старой, с облупившейся краской, с выбитыми

стёклами, но всё ещё величественной. Вокруг неё росли дикие розы, уже отцветшие, с голыми

шипастыми стеблями, которые цеплялись за юбку, когда я проходила мимо.

— Здесь красиво.

— И запущено, — добавил Грейсон. — Моя мать любила это место. Она приходила сюда каждый

день, поливала цветы, читала книги. Когда она умерла, отец заколотил дверь. Он не мог

смотреть на это место без неё.

— А вы? — спросила я.

— А я могу. И я думаю о том, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть.