рукав, штанину брюк, пол под ногами.
Аурелия подбежала к нему, разрывая нижнюю юбку на полосы. Её руки дрожали, но она делала
своё дело. Она перевязывала рану. Туго, умело, как солдат на поле боя. Она зажимала артерию,
накладывала повязку, плакала, но не останавливалась.
— Снимите сюртук, — приказала она, и он подчинился, хотя каждое движение отдавалось адской
болью.
— Вы не умрёте, — шептала она, накладывая повязку. — Вы не смеете умирать. Грейсон,
слышите? Вы не смеете!
Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел на её лицо. Бледное, мокрое от
слёз, но сосредоточенное. Её руки были в его крови, но они не дрожали. Она плакала, но
делала своё дело.
— Я люблю вас, — прошептал он, чувствуя, как темнота смыкается вокруг него.
— Я тоже люблю вас. А теперь молчите, ради Бога.
Она затянула повязку, и Грейсон почувствовал, как сознание покидает его. Он видел её глаза.
Полные страха и любви, и позволил себе закрыть свои.
Последнее, что он услышал, был её крик:
— Грейсон! Грейсон!
А потом осталась только тьма.
Глава 18
Дом сэра Ричарда Блэквуда погрузился в тишину. Не ту напряжённую, что была перед приездом
констеблей, а тяжёлую, усталую тишину после бури.
Леди Маргарет увезли в карете под конвоем двух констеблей из Бата. Грузный мужчина в
потрёпанном сюртуке, представившийся констеблем Тернером, записал мои показания, осмотрел
нож, пометил его и упаковал в холщовый мешок. Его молодой помощник, краснея и заикаясь,
переписывал какие-то бумаги.
— Всё чисто, ваша светлость, — сказал Тернер, обращаясь ко мне. — Мы доставим леди Маргарет
в Бат, где судья решит её участь.
Летиция уехала с матерью. Я не стала её удерживать. Девушка рыдала, прижимая к лицу платок,
и повторяла, что ничего не знала, что мать сошла с ума, что её нужно простить. Я молчала.
Мне нечего было ей сказать.
Сэр Ричард остался в своей комнате. Старая нянька поила его успокоительным, и он,
обессиленный, наконец уснул.
А я поднялась наверх, в бывшую спальню Аурелии, где на широкой кровати под тяжёлым стёганым
одеялом лежал Грейсон.
Он не приходил в себя уже несколько часов. Я села на стул у его кровати, взяла его руку в
свои и принялась ждать.
В комнате было тихо. Только потрескивали поленья в камине да ветер шумел за окном, срывая
последние листья с деревьев. Я смотрела на его лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами
под глазами. Повязка на его груди темнела от крови, не свежей, той, что уже запеклась.
Я не сводила с неё глаз, боясь, что она начнёт снова пропитываться алым.
Сколько времени прошло? Я не знала. Час, два, три. Время потеряло смысл. Остались только