он, его дыхание, его пульс под моими пальцами.

— Только не умирай, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Пожалуйста!Не умирай. Ты не

можешь умереть! Я не переживу этого!

Я не знала, когда это случилось. Когда он перестал быть просто мужем, с которым у меня

договор, и стал кем-то большим. Может быть, в тот момент, когда он бросился между мной и

ножом. Может быть, раньше когда смотрел на меня в гроте, и в его глазах горело желание. А

может быть, в самую первую минуту, когда я увидела его в гостиной, пьяного, злого,

растерянного, и поняла, что этот человек — моя судьба.

Я не верила в судьбу. В прошлой жизни, в Москве, я считала себя прагматиком. Костя был

удобным женихом. Стабильным, надёжным, предсказуемым. Я думала, что это и есть любовь. Но я

ошибалась.

Любовь, это когда ты готова умереть за человека. И когда он готов умереть за тебя.

— Ты слышишь меня, Грейсон? — шептала я. — Ты не имеешь права умирать. Ты обещал. Ты

сказал, что мы справимся. Вместе.

Он не отвечал. Его рука была горячей, сухой, и я прижимала её к своей щеке, чувствуя этот

жар.

Врач приехал только через два часа. Пожилой, с усталыми глазами и чёрным саквояжем, туго

набитым бинтами и склянками.

— Доктор Бейли, — представился он, склоняясь над Грейсоном.

Я молча смотрела, как он ощупывает рану, проверяет пульс, заглядывает под веки.

— Ваша светлость, — обратился он ко мне, — кто наложил повязку?

— Я, — ответила я.

Он взглянул на меня с уважением.

— Вы спасли ему жизнь. Если бы не вы, он истёк бы кровью уже через час.

Я кивнула, не сказав ни слова. Мне не нужны были похвалы. Мне нужен был он живым.

Доктор промыл рану, наложил новые швы, туго затянул бинты.

— Первые три дня самые опасные, — сказал он. — Если поднимется жар, обтирайте тело водой с

уксусом, поите отваром коры ивы, следите, чтобы не началось заражение.

Я запомнила каждое слово.

— Я останусь здесь, — сказала я, когда он собрался уходить. — Никуда не уйду.

Доктор поклонился и вышел.

*****

Три дня. Три долгих, бесконечных дня.

Я почти не спала. Сидела на стуле у кровати, меняла повязки, смачивала губы Грейсона водой,

когда он просил пить, ловила каждый его вздох, каждое движение.

Он метался в бреду. Говорил о письмах, о мачехе, о своей матери, которая умерла, когда он

был мальчишкой. Иногда звал меня — Аурелия, Аурелия, — и я отвечала шёпотом, гладила его

лицо, целовала в лоб, и он успокаивался.

— Я здесь, — повторяла я снова и снова. — Я рядом. Ты не один.

Я думала о том, как мы оказались здесь. О том, что я, Настя из Москвы, дизайнер интерьеров,

которую бросил жених за два дня до свадьбы, сижу в английской усадьбе XIX века и держу за