руку раненого герцога.

Если бы кто-то сказал мне об этом месяц назад, я бы рассмеялась ему в лицо.

Но я не смеялась. Я плакала. Плакала от страха, от бессилия, от того, что не могла ничего

сделать, кроме как сидеть и ждать.

На вторую ночь у Грейсона поднялась температура.

Он горел, как в печи. Я раздела его до пояса, намочила тряпки в прохладной воде с уксусом и

принялась обтирать его тело. Мои руки скользили по его груди, по плечам, по животу, и я

чувствовала под пальцами каждый мускул, каждое ребро, каждый шрам.

В свете свечей его тело выглядело уязвимым, почти беззащитным. Шрам ниже ключицы, который я

заметила ещё в гроте, сейчас казался бледнее на фоне красной, воспалённой кожи вокруг раны.

Я провела по нему пальцами, и он вздрогнул.

— Тише, — прошептала я. — Я здесь.

Он не слышал. Но его дыхание стало ровнее.

Я обтирала его снова и снова, пока жар не начал спадать. К утру температура упала, и я,

обессиленная, опустилась на стул, положив голову на край его кровати.

На третью ночь он открыл глаза.

Я сидела в кресле, привалившись к спинке, и дремала, впервые за много часов. Мне приснилось

что-то тёплое, светлое, но я не запомнила, что именно.

А потом я почувствовала, что кто-то гладит мои волосы.

Я подняла голову и увидела его.

Грейсон смотрел на меня. Его лицо было бледным, зелёные глаза мутными от слабости, но в них

читалось узнавание.

— Аурелия, — прошептал он.

— Я здесь, — ответила я, сжимая его руку.

Мой голос дрожал. Я не могла его сдержать.

— Я здесь. Я никуда не уходила.

— Сколько… — начал он, но голос сорвался.

— Три дня, — сказала я. — Три дня ты был без сознания.

Он закрыл глаза, и я испугалась, что он снова потерял сознание. Но он сжал мои пальцы.

— Ты плакала, — хрипло произнёс он.

— Нет, — соврала я.

— Врёшь.

— Да, — призналась я. — Плакала. Очень много. И ещё буду плакать, если ты умрёшь.

— Я не умру, — ответил он. — Обещаю.

Его голос был слабым, почти неслышным, но в нём слышалась та самая упрямая нотка, которую я

так любила.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб. Его кожа была горячей, но уже не той обжигающей, что

вчера.

— Лежи, — сказала я. — Тебе нельзя двигаться.

Он хотел возразить, но силы оставили его, и он только выдохнул с досадой.

Я села рядом на край кровати и взяла его руку в свои.

Дни шли. Медленно, тягуче.

Грейсон поправлялся. Сначала он мог только лежать и смотреть в потолок. Потом сидеть,

опираясь на подушки. Потом вставать с моей помощью и делать несколько шагов по комнате.

Я была рядом каждый день. Помогала ему одеваться, приносила еду, читала вслух, когда он

уставал. Мы разговаривали обо всём и ни о чём. О книгах, о погоде, о его детстве.