пальца, как только сел в карету. Маленький золотой ободок, который должен был
символизировать вечность, теперь жёг кожу через ткань камзола.
Грейсон вытащил кольцо, посмотрел на него несколько секунд, а потом со всей силы швырнул в
окно. Кольцо ударилось о стекло, звякнуло и упало на пол кареты, закатившись под сиденье.
Он не стал его искать.
— Проклятье, — выдохнул он одними губами. Будь она проклята, и этот выскочка, и эта свадьба
и я сам, за то,что я был таким глупцом.
Карета остановилась. Кучер что-то крикнул снаружи, но Грейсон не расслышал слов. Он толкнул
дверцу и шагнул под дождь.
Блэквуд-Холл стоял перед ним — мрачный, серый, с заколоченными ставнями и запущенным садом.
Именно сюда он приезжал, когда хотел побыть один. Теперь здесь не будет никого, кроме слуг,
которые знали, что их хозяин не терпит лишних вопросов.
Он вошёл в дом, сбрасывая мокрый плащ на руки дворецкому, и приказал подать вина. Много
вина.
А потом он сел у камина в своём кабинете и уставился на огонь.
Он не плакал. Мужчины его круга не плачут.
Он просто сидел и смотрел, как огонь пожирает поленья, и думал о том, что внутри него
теперь такая же пустота, как в этом зале, и такая же темнота, как за окном.
И в этой пустоте не осталось места ни для чего, кроме ледяной, бесконечной злобы.
Глава 1
Я открыла глаза и увидела незнакомый потолок.
Он был очень высоким, выше потолка в моей московской квартире, и весь в лепных украшениях.
Гирлянды из цветов, маленькие крылатые головки по углам, тяжёлый карниз, с которого свисала
тёмная ткань. В центре, на бледно-голубом фоне, были изображены пухлые розовощёкие ангелы,
парящие среди облаков. Я смотрела на них несколько секунд, ожидая, что картинка исчезнет, но
ангелы не исчезали.
Голова гудела. Не острой болью, а глухим, тяжёлым гулом, как будто внутри черепа что-то
перекатывалось с боку на бок. Я попыталась приподняться на локтях, но руки не слушались. Они
были слишком слабыми, слишком тонкими, и кожа на них оказалась белой, почти прозрачной, с
синими прожилками. Мои руки, были смуглыми и крепкими, с мозолями от турника. Эти руки я не
узнавала.
Я опустила взгляд на одеяло. Тяжёлое, стёганое, из тёмно-зелёного шёлка, с вышитыми по краю
цветами. Под ним я чувствовала себя маленькой и плоской, как монетка на дне колодца. Я
пошевелила ногами. Они тоже были чужими,длинными и худыми. На мне была ночная сорочка из
тонкой ткани, вся в кружевах и лентах, каких я никогда не носила.
«Ты попала в какую-то историю, Настя», — сказала я себе. Голос получился тихим и чужим, с
хрипотцой.
Я села, наконец, преодолевая головокружение. Кровать подо мной была огромной. С балдахином