на четырёх столбиках, с пологом из зелёного бархата, задернутым с трёх сторон. В комнате

царил полумрак, но сквозь щель между портьерами пробивался серый утренний свет. Я разглядела

камин, в котором ещё тлели угли, большой платяной шкаф из тёмного дерева, трюмо с овальным

зеркалом в резной раме и, у окна, маленький столик с графином и стаканом.

Мне нужно было встать и посмотреть в это зеркало, но я боялась. Не того, что увижу чужое

лицо. Я поняла, что тело не моё. Я боялась, что не смогу принять то, что со мной случилось,

что разрыдаюсь или упаду в обморок, а этого нельзя было допускать, потому что я понятия не

имела, где нахожусь и кто может войти в любую минуту.

Дверь открылась без стука.

Вошедшая женщина была одета в строгое серое платье с белым воротником и таким же белым

передником. Её седые волосы были гладко зачёсаны под чепец, а лицо казалось вырезанным из

старого дерева. На нём не было ни улыбки, ни хмурости, только глубокие морщины вокруг рта и

глаз. В руках она держала поднос, на котором дымилась чашка, стояла тарелка с тостами и

маленькая вазочка с вареньем.

— Ваша светлость, — сказала она негромко. — Вы проснулись. Я принесла завтрак.

«Ваша светлость». Обращение, которое в Англии полагалось герцогам и их жёнам. Значит, я —

герцогиня. Или, по крайней мере, меня так называют.

— Спасибо, — ответила я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Поставьте на столик,

пожалуйста.

Женщина прошла к круглому столику у окна, поставила поднос, поправила салфетку и

повернулась ко мне. Её взгляд скользнул по моему лицу, по ночной сорочке, по тому, как я

сижу на краю кровати, вцепившись в край матраса побелевшими пальцами.

— Вам нездоровится? — спросила она. Вопрос прозвучал как простая констатация факта, без

тени сочувствия.

— У меня кружится голова, — ответила я честно. — И я очень хочу пить.

— Вы спали почти сутки, ваша светлость, — сказала женщина. — С тех пор как его светлость

уехал, вы не выходили из комнаты. Мы уж думали посылать за доктором.

«Его светлость уехал». Муж? Брат? Отец? Я не знала. Но интуиция подсказывала, что лучше не

задавать вопросов напрямую. Нужно слушать и запоминать, а спрашивать осторожно, исподволь.

— Мне уже лучше, — сказала я. — Простите, я не помню, как вас зовут. Голова совсем плохая.

Женщина посмотрела на меня с лёгким недоумением, но ответила:

— Миссис Хилл, ваша светлость. Я экономка в Хоторн-хаусе. Мы с вами знакомы уже три месяца.

Три месяца. Значит, я — невеста или молодая жена, которую привезли в этот дом. И меня

знают, но, судя по тону миссис Хилл, не любят.