приехали в Блэквуд-Холл.
Грейсон вышел и закрыл за собой дверь.
Я осталась одна, сидя на кровати, прижимая одеяло к груди. Сердце колотилось как бешеное.
Щёки горели. В ушах стучала кровь.
Он сказал, что я красивая. Сказал, что сошёл с ума. Сказал, что не помнит, как пришёл, но
помнил, что сел на кровать. Он врал? Или действительно не помнил?
Я не знала. И не хотела знать.
Я упала на подушку и закрыла глаза.
«Ты влипла, Настя, — сказала я себе. — Ты влипла по-крупному».
В дверь тихонько постучали.
— Ваша светлость? — раздался голос Молли. — Вы проснулись? Я принесла завтрак.
Я села, поправила сорочку и накинула халат, висевший на спинке кровати.
— Входите, Молли.
Девушка вошла с подносом, на котором дымился кофе, стояла тарелка с тостами и маленькая
вазочка с вареньем. Она поставила поднос на столик у окна и вдруг замерла, глядя на кровать.
— Ваша светлость, — прошептала она, — а почему… Почему одеяло смято с двух сторон?
Я посмотрела туда, куда она смотрела. И правда. Подушка Грейсона ещё хранила вмятину от его
головы, а одеяло на его половине было сбито в ком.
— Герцог приходил ночью, — сказала я, решив не лгать. — Ему было нехорошо. Я позволила ему
прилечь.
Молли округлила глаза, но ничего не сказала. Она уже привыкла к моим странностям.
— Не говорите никому, — добавила я.
— Никому, ваша светлость, — закивала она. — Клянусь.
Я взяла чашку с кофе, сделала глоток и подошла к окну.
Солнце только вставало, и сад был залит розовым светом. Деревья стояли голые, но красивые.
Строгие, честные, как сам Грейсон, когда он не надевал маску.
«Может быть, — подумала я, — может быть, у нас что-то получится. Не сейчас. Не сразу. Но
когда-нибудь».
Я улыбнулась своим мыслям и начала одеваться.
Глава 11
Грейсон вышел в коридор и прикрыл за собой дверь спальни Аурелии. Сердце колотилось где-то
в горле, а в висках стучало, не от похмелья, хотя голова слегка гудела, а от чего-то
другого, более смутного и тревожного.
Он прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.
Он спал в её постели. Он, герцог Уэстклифф, который клялся себе никогда не приближаться к
этой женщине, который построил вокруг своего сердца неприступную крепость… Он проснулся
сегодня в её кровати, укрытый её одеялом, с её запахом в ноздрях.
И Аурелия была прекрасна. Спящая, с распущенными волосами, разметавшимися по подушке, с
приоткрытыми губами, с ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки. Он смотрел на неё
несколько минут, не в силах отвести взгляд, и в груди росло что-то тёплое и мучительное.
«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе, открывая глаза и отталкиваясь от стены.