вы подумали». Или: «Он заставил меня». Или: «Я не хотела». Он был готов поверить. Он был

готов простить, если бы она сейчас упала перед ним на колени и сказала правду.

Она не сказала ничего.

Она стояла, опустив глаза, и молчала.

— Не волнуйтесь, — продолжил Фэрбенкс, поправляя свой сюртук. — Я всего лишь заканчивал

портрет. Аурелия позировала так… Воодушевлено, что я не мог не попросить её задержаться ещё

на несколько минут. Клянусь, ничего предосудительного.

Он улыбался. Эта улыбка была хуже любой пощёчины. Хуже плевка в лицо.

Грейсон перевёл взгляд с художника на будущую жену. Она стояла, вцепившись пальцами в юбку,

и дрожала. Дрожала мелкой, нервной дрожью, которую невозможно было подделать. Но она не

подняла глаз. Не сказала ни слова в свою защиту.

— Убирайтесь, — произнёс Грейсон. Голос его был ровным. Слишком ровным. Он сам не узнал

этого голоса. — Убирайтесь вон, мистер Фэрбенкс. И если вы когда-нибудь приблизитесь к моей

жене или к моему дому, я пристрелю вас как бешеную собаку.

Художник поклонился. С насмешливой, отвратительной грацией. И вышел, не оглядываясь.

Они остались вдвоём.

Грейсон сделал шаг к ней. Она вздрогнула, но не отступила. Она стояла, вжав голову в плечи,

и ждала.

— Посмотрите на меня, — приказал он.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы. Настоящие. Горячие. Они текли по её щекам, и она не

вытирала их.

— Завтра свадьба, — сказал он. — Вы выйдете за меня замуж. Вы будете носить моё имя. Вы

будете спать в моей постели. Вы будете рожать моих детей. Но знайте, Аурелия. Я никогда не

прощу вам того, что я увидел. Никогда.

Она открыла рот. Она хотела что-то сказать. Он видел это по тому, как дрожали её губы, как

судорожно вздохнула её грудь.

— Я…-начала она.

— Молчите, — оборвал он её. — Я не желаю слышать ваших оправданий. Вы сделали свой выбор. Я

сделаю свой.

Он развернулся и вышел. Он не хлопнул дверью. Он закрыл её за собой медленно, аккуратно,

как закрывают гроб.

******

Церемония состоялась в полдень.

Аурелия была в белом. Она была прекрасна. Бледная, как статуя, с красными от слёз глазами,

которые она тщательно припудрила. Грейсон смотрел на неё, когда она шла к алтарю, и

чувствовал только холодную, ледяную ярость, которая сковала всё его существо.

Он произнёс свои клятвы. Она произнесла свои. Её голос дрожал, но она не заплакала.

Он поцеловал её после церемонии. Коротко. Формально. В щёку, как целуют тётку, которую не

выносят, но с которой вынуждены поддерживать приличия.

А потом, прямо в церкви, он повернулся к ней и сказал так, чтобы слышали только они двое:

— Я возвращаюсь в Блэк-Вуд Холл. Вы останетесь здесь, с моей матерью. Я не желаю вас