что он наконец остепенится. Даже его младший брат, вечно недовольный всем на свете, признал,

что невеста «по крайней мере, не глупа».

Всё было правильно. Всё было хорошо.

И всё же он не спал.

Грейсон поставил бокал на подоконник и провёл рукой по лицу. Бренди не помогал. Он подумал

о том, что неплохо бы пройтись по дому, проверить, всё ли готово к завтрашнему дню. Это была

бессмысленная затея. За порядком следила экономка, а церемонию планировала его мать, которая

не доверила бы такое дело даже самому королю. Но ему нужно было движение. Нужно было выйти

из этого кабинета, где воздух казался спёртым, несмотря на открытое окно.

Он вышел в коридор. Свечи в канделябрах догорали, отбрасывая длинные, дрожащие тени на

стены, увешанные портретами предков. Половики глушили шаги, и тишина была такой плотной, что

слышно было, как тикают часы внизу, в холле.

Грейсон не знал, зачем он пошёл в сторону восточного крыла. Может быть, ноги сами несли его

туда, где располагалась комната Аурелии — её выделили в гостевой половине, поскольку свой

дом в этих краях у неё был, но ехать накануне свадьбы в Лондон не имело смысла. Он не

собирался нарушать приличия. Он просто хотел пройти мимо её двери, представить, что она там,

за дубовой дверью, спит или, может быть, тоже не спит, и от этого ему станет легче.

Но он не дошёл до её комнаты.

Потому что, проходя мимо малой гостиной, выходившей окнами в оранжерею, он заметил, что

дверь приоткрыта, и из-за неё пробивается слабый свет. Он знал, что слуги уже закончили

уборку в этой части дома. И он знал, что Аурелия любила оранжерею, особенно поздно вечером,

когда в ней зажигали лампы и стеклянные стены отражали сотни маленьких огоньков, создавая

иллюзию звёздного неба.

Он хотел окликнуть её. Он хотел войти и сказать что-нибудь неловкое, например: «Я тоже не

сплю» — или: «Вам не холодно?» или даже: «Я не могу дождаться завтрашнего утра». Он хотел

увидеть её улыбку, ту самую, редкую, которая появлялась только тогда, когда она забывала о

своём горе или о своей печали, которая делала её лицо почти прекрасным.

Вместо этого он замер на пороге.

Потому что она была не одна.

Он узнал его сразу. Николас Фэрбенкс. Художник, которого его мать наняла для написания

свадебного портрета — подарка молодожёнам. Художник без титула, без состояния, без имени,

которое стоило бы упоминать в одном ряду с Хоторнами. Сын разорившегося торговца шерстью,

который пробился в общество благодаря таланту и наглости, которую в Лондоне называли

«артистическим темпераментом».

Фэрбенкс стоял слишком близко к Аурелии. Он держал её за руку. Хотя нет, не так. Он держал