переставить «чтобы дом перестал выглядеть так, будто его украшал человек, боявшийся пустого пространства».В малой гостиной пахло тканями: образцы от Мадлен Ру лежали на длинном столе, разложенные по оттенкам — зелёные, голубые, сливочные, серебристые, тёпло-золотые, медовые, гранатовые. Шёлк, бархат, тонкая шерсть, кружево, ленты. Элеонора провела рукой по ткани цвета молодой листвы и поймала себя на том, что улыбается.В XXI веке она работала с людьми.С их надеждами, комплексами, страхами и плохими семейными сценариями.Но здесь, в этом доме, оказалось, что ткань тоже может быть психологией.Серое платье учило девочку исчезать.Голубое — давало ей воздух.Зелёное — вытаскивало глаза.Кружево — говорило: «я умею создавать красоту».А хорошая посадка лифа могла сделать для женской самооценки больше, чем два часа нравоучений.— Мадемуазель снова боится рукавов, — сообщила Жанна, понижая голос.Элеонора посмотрела на неё.— Рукавов?— Мадлен предложила чуть открыть запястья.— И что?— Мадемуазель сказала, что это, возможно, слишком смело.Элеонора закрыла глаза на секунду.— Семнадцатый век, — пробормотала она. — Эпоха, где женщины могут погибнуть от вида собственного запястья.— Мадам?— Идём спасать ребёнка от рукавов.Изабель стояла в гардеробной перед большим зеркалом.Если бы Элеонора была менее занята, она бы просто села в кресло и любовалась.Потому что за несколько дней с девочкой произошло нечто тихое, но драгоценное: её ещё не преобразили полностью, не раскрыли, не научили держаться как будущая хозяйка собственной судьбы, но первый слой серой скорлупы уже треснул.На Изабель было пробное платье из недорогой голубоватой ткани — пока только макет, с наметанными швами, булавками у лифа и неподшитым низом. Волосы убрали мягче, оставив несколько прядей у висков. Кружевной воротничок, сплетённый ею самой, лежал поверх ткани тонкой белой пеной. Глаза стали огромными, почти прозрачными от внутреннего волнения.Мадлен Ру кружила вокруг неё с булавками на манжете и выражением лица полководца, которому вручили хорошую крепость и плохих строителей.— Если оставить рукав таким, мадемуазель станет похожа на воспитанную свечу, — объявила она.Изабель вспыхнула.— Мадлен!— Это правда, — спокойно сказала модистка. — Красивая свеча, благородная, из хорошего воска, но всё равно свеча.Элеонора вошла как раз вовремя, чтобы увидеть лицо дочери.Там были: обида; стыд; смех, который она попыталась спрятать; и желание всё-таки посмотреть на рукав ещё раз.Прелесть.— Мадлен, — сказала Элеонора, — я