— Недовольны их, так сказать, буржуазным происхождением…

— Список этих большевиков предоставьте, десяток повешу — остальные, прежде чем стране гадить, десять раз еще подумают. А не подумают — тоже виселицы украсят. И на будущее: о любой помехе в работе подобного рода тут же сообщайте товарищу Мессингу, я его особо предупрежу. О любой помехе, даже если какой-то товарищ просто матерно кого-то из ваших сотрудников обзовет или в трамвае его локтем в бок пихнет.

— Я не думаю, что их нужно вешать…

— Это лишь фигура речи, не беспокойтесь. Но трудностей у тех, кто работает на благо Державы, быть не должно, огромное спасибо за то, что вы на это внимание обратили.

Насчет «фигуры речи» Николай Павлович несколько… слукавил. Репрессивный аппарат у него работал уже «как часы», и отнюдь не простаивал. Просто «часы» эти тикали тихонько и практически незаметно, как и подобает вести себя приличным часам: ну тикают, однако никто на это внимания не обращает. Почти никто, в особенности, пока это не касается «больших людей». А когда вдруг и их начинает касаться…

Товарищ Джугашвили с товарищем Андреевым договорился довольно давно о том, что «партия не лезет в экономику, власть не лезет в идеологию». Он уже тогда был именно «властью», и результаты работы этой власти в Забайкалье были видны всякому. Да и с идеологией у товарища Андреева было хотя и странно, но в целом верно: работал он именно «на благо народа». Правда мотивация этой работы была какая-то… непролетарская, но Иосиф Виссарионович считал, что товарищ Бурят «так шутит». Но теперь, когда подполковник Андреев стал главой и законодательной, и исполнительной власти в СССР, товарищ Сталин понял, что это были не шутки. По крайней мере, не совсем шутки.

— Мужика нужно держать в строгости, за проступки наказывать больно чтобы ни ему, ни другим повадно не было, однако мужик должен быть сыт, одет и обут, — объяснял свое мировоззрение Сталину Бурят. — Была у меня помещица знакомая, у нее душ сорок всего мужиков-то было, и она этих мужиков перед посевной всех на конюшне порола. Крепко порола — однако и урожаи и нее были самыми большими в уезде, и мужики даже в самый худой год у нее не голодали. Понимали мужики, что порют их для их же блага, так что иной раз сами к ней прибегали и просили: Ваську-де конюха прикажи выпороть, он опять напился допьяна и коней не обихаживает. Да что там, слыхал, что иной раз мужики к ней приходили с просьбами их же и выпороть, поскольку охоту потеряли в поле выходить.

— Вранье все это.

— Не вранье. Все мужики знали, что в уезде каждый третий год по деревням к весне прокорма не остается — но у нее в поместье завсегда сытно было. И дети у мужиков не мерли, да и сами они… потому как если руководство понимает, что мужику надо, и потребное дает — то плетьми получить пониже спины будет платой за то невеликой. А если мужика от иных напастей еще и защищают… у помещицы той — сам не видал, но люди видавшие говорили — в овраге немало татей было прикопано. Те же цыгане поместье обходили дальними тропами…