Сам же Николай Павлович в далекую Монголию помчался вовсе не выражать скорбь: такой традиции все же у буддистов не имелось. Но товарищу Буряту были известны некоторые другие «традиции», просочившиеся в монголо-бурятскую культуру от китайцев и (в гораздо меньшей степени) от казаков того же Семенова и солдат русской армии. Нойоны, безусловно, пошлют куда подальше всплывших в мутной водице войн и революций «радетелей за народные массы», «радетели» — чтобы было на что за массы радеть — постараются ограбить все яса, до которых смогут дотянуться. За «богатую прикормку» много молодых парней потянутся в армию «радетелей» — и такая начнется борьба за всеобщее счастье, что живые позавидуют мертвым.
Это если не появится кто-то, кто все это дело остановит. А сейчас этим кем-то был официально назначенный самим Богдо-Гэгэном (а вовсе не Богдо-хааном) Наранбаатар-хаан. Конечно, Гэгэном (то есть тем, кто указывает путь душам народным) ему не стать, но вот должность хана, освященная высшим духовным авторитетом, дает ему (и только ему) право приказывать. Прикажет всем заткнуться — все заткнутся. Или даже не прикажет, а просто попросит: ведь в самую тяжелую зиму двадцать первого-двадцать второго года он лишь попросил — и монголы подарили России даже больше трехсот тысяч коров на мясо, причем выбирали самых упитанных в стаде…
Но и прочить (или все же приказывать) нужно было с умом. Тогда («за коров») забайкальцы тоже монголам много чего подарили. А что дарить теперь? Хорошо, что было время об этом подумать, пять дней на подумать было, пять долгих дней, пока поезд мчался от Москвы к Верхнеудинску. А там — в своей все еще оставшейся «за ним» квартире — Николай Павлович, переодеваясь в «правильную одежду», уже знал, что он «подарит монгольскому народу». И в Ургу из Верхнеудинска отправился уже не один, а с огромной делегацией.
«Правильную одежду» ему изготовили на Петровском Заводе, причем в ее изготовлении принимали участие и рабочие завода, и довольно многие буряты (последние — еще и рабочим объясняли, что и как нужно сделать). Получилось очень неплохо, хотя ходить в этой одежде было довольно тяжело. Но — спасибо бабушке Андаме — силой его господь не обидел, а пару часов и потерпеть можно. Зато — когда Николай Павлович Андреев, он же Наранбаатар-хаан, вышел из вагона в полном монгольском боевом облачении (по ощущениям самого бергмейстера времен самого Чингисхана) — нужный эффект был достигнут. На не закончившемся еще курултае все нойоны поклялись никакую бузу не затевать, практически без обсуждений согласились с предложением поставить «временно исполняющим обязанности монгольского начальника» товарища Сухбаатара, с большим энтузиазмом поддержал предложенную Николаем Павловичем «программу развития страны» — и на этом всё закончилось. То есть для Монголии в большой степени лишь началось, но с буддистами в этом отношении все проще: они никуда не спешат потому что знают, что все, что намечено богами, свершится. А если нынешний хаан носит гуталы, которые пожалованы смертному самим Заарин Тенгри… Буддизм — он конечно и в Монголии буддизм, а Заарин Тенгри вроде больше как раз больше по здоровью специализировался, однако кто сделал Темучина Чингисханом, каждый монгол с младенчества знал (а Николай Павлович, случайно услышавший, какие узоры были на гуталах старого Лодондагбы, глубоко задумался)…